Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 31

Было ли то мгновение — дым паровоза, станция, улица, звук времени, лицо, что появилось, прошло и исчезло, неспособное забыться — здесь, или тут, или там? В это ли мгновение, когда он вдыхал неистовство из воздуха, пришла фурия?

Он так и не узнал; но теперь безумная фурия вцепилась в его жизнь, его преследовал сон о времени. Десять лет должны прийти и миновать без мгновения отдыха от фурии, десять лет неистовства, голода, скитаний в жизни молодого человека. И ради чего? Ради чего?

Что есть эта фурия, неистовство, которую этот юнец ощутит, фурия, которая будет гнать его вечно по великой земле? Мозг ли это, который сходит с ума от собственной избыточности, сердце, что рвется от боли собственного разочарования? Голод ли это, что растет на всем, чем питается, жаждали это, что поглощает реки, но так и не утоляется? Это — видеть миллионы людей, миллионы лиц и быть для них всегда странником и чужаком. Это — карабкаться по шкафам огромной библиотеки по ночам, выдирая книги с тысяч полок, читать их с безумным голодом юности.

Это — иметь старый беспокойный ум, изголодавшееся сердце, беспокойную душу; это — полностью потерять надежду, сердце и всю радость, а затем снова заставить их пробудиться, вернуть с ошеломляющей силой былое ощущение, что он вот-вот найдет нечто, к чему смутно и отчаянно ощупью идет его жизнь — чего искали все люди на земле — единственное лицо из миллионов лиц, стену, дверь, место определенности и мира, и окончания скитаний. Чего же мы, американцы, всегда ищем на этой земле? Зачем мы столько раз в одиночку пересекали моря, спали в тысячах чужих комнат в ночи, слушая звук времени, темного времени, и думали, пока сердце, мозг, плоть и дух не становились больными и усталыми от этой мысли: «Куда же мне идти теперь? Что мне делать?»

Он не знал, в какое мгновение это пришло, но это случилось сразу, внезапно. И с этого мгновения фурия овладела им, с этого момента его жизнь, более, чем жизнь любого человека, которого он знал, была обречена на одиночество и скитания. Почему это было так или как это случилось, он никогда не узнает; но это было так. С этого момента — кроме двух промежутков в жизни — он был обречен жить так одиноко, как только может современный человек. И это значило, что число часов, дней, месяцев и лет — то время, которое он проведет, будет действительно чудовищным и необычным. И этот факт был тем более ошеломляющим от того, что он никогда не искал одиночества, не прятался от жизни, не пытался оградиться стеной от всей ярости и бурь земли. Скорее, он настолько любил жизнь, что сходил с ума от голода и жажды по ней. Об этой фурии, что гнала его пятнадцать лет, и тысячной доли нельзя рассказать, а что можно рассказать, может показаться невероятным, но это правда. Его гнал голод столь буквальный, жестокий и материальный, что хотелось пожрать и землю, и все вещи, и людей на ней, и если бы голод потерпел поражение в своей попытке, дух юноши утонул бы в океане ужаса и опустошения, пал бы под ударами всепокоряющих приливов этой великой земли, ослабел и стал бесплодным, лишенным надежды, мертвым под одуряющим весом людей и предметов мира, бесконечных человеческих стад и бурлений толпы. Он будет ползать по шкафам библиотеки по ночам, вырывая книги из тысяч полок и читая их как безумец. Мысль об этих огромных полках сводила его с ума: чем больше он читал, тем сильнее ему казалось, что он ничего не знает — чем больше книг он прочитывал, тем больше становилось количество тех, которых он никогда не прочтет. За десять лет он прочел как минимум 20 тысяч томов (количество нарочно занижено), а открыл и просмотрел во много раз больше. Это может показаться невероятным, но это было так. Драйден так говорил о Бене Джонсоне: «Другие читают книгами, а он — библиотеками», и то же самое было с этим юношей. Но эта ужасающая книжная оргия не принесла ему ни мира, ни покоя, ни мудрости ума и сердца. Вместо этого его неистовство и отчаяние взросли на этой пище, его голод был вскормлен пищей, которую он ел.

Он читал, как безумный, сотни, тысячи, десятки тысяч томов, но не желал становиться книжным червем; никто не мог бы описать эту безумную атаку на печатную продукцию как погружение в литературу: это его волчий аппетит требовал, чтобы он читал все, что когда-либо было написано о человеческом опыте. Он больше не читал для удовольствия — мысль, что другие книги ждут его, вечно терзала его сердце. Он представлял, будто вырывает у книг внутренности, как у курицы. Поначалу, стоя над книжными прилавками или бродя в ночи среди нагромождения полок в библиотеке, он читал, держа часы в руке, торжествующе или гневно бормоча под нос, отслеживая время, уходящее на чтение каждой страницы: «На эту пятьдесят секунд. Черт, посмотрим! Ты же сможешь, верно?» — и он проглатывал следующую страницу за двадцать секунд.

Это неистовство, что заставляло его читать столько книг, не имело ничего общего с ученостью, с академическими методами, с формальным обучением. Он ни в коем случае не был книжным червем и не желал им быть. Он просто хотел знать обо всем на свете; он хотел поглотить землю, и он сходил с ума, видя, что не сможет этого сделать. И так было со всем, что он делал В разгар яростной вспышки книгочейства в огромной библиотеке он думал об улицах и огромном городе, и эта мысль входила в его тело как меч. Ему казалось, что каждая секунд а, которую он провел среди книг, потрачена бесцельно, что в этот момент нечто бесценное, невозвратимое случалось на улицах, и, если бы он только мог попасть туда в нужное время и увидеть это, он каким-то образом понял бы все, что творится с ним, познал бы исток, родник, колодец, из которого происходят все люди, все слова и деяния, и все замыслы на земле.

И он вылетал на улицы, чтобы найти это, мчался по туннелю в Бостон[10] и проводил часы, бешено носясь по сотням улиц, вглядываясь в лица миллионов людей, пытаясь получить мгновенную и