Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Семен Борзунов,

Яков Ершов

ВСЕГО ОДНА ЖИЗНЬ

Повесть

Авторы сердечно благодарны ветеранам 23‑й гвардейской Васильковской ордена Ленина, дважды Краснознаменной, ордена Суворова II степени мотострелковой бригады, которой командовал дважды Герой Советского Союза гвардии полковник Александр Алексеевич Головачев, всем, кто предоставил в наше распоряжение ценные документы и воспоминания.

ПРОЛОГ

Ему осталось жить двадцать дней.

Только двадцать дней, хотя он и не знал об этом...

«Мама!

Нахожусь в дороге на Берлин. Мария, смотри, где будет Конев и Рыбалко. Мы пошли. Это будет больше, чем Будапешт. Варя, пошел на последнее...

Целую. Саша».

Командир 23-й гвардейской мотострелковой бригады гвардии полковник Александр Головачев запечатал в конверт самое маленькое в своей жизни письмо и вызвал адъютанта.

— Сегодня же отправьте. Написал бы побольше, — как бы оправдываясь, сказал он, — да, видите... опять контратакуют...

Выйдя из дома, временно служившего командным пунктом бригады, Головачев сел в «виллис», коротко бросил:

— Рацию за мной. Буду во втором батальоне у Горюшкина...

Командир батальона гвардии капитан Горюшкин только что отбил отчаянную контратаку противника и, посадив своих бойцов на машины, чтобы развить успех, рванулся на запад. Однако, атакованный во фланг фашистскими танками, потерял две машины и вынужден был приказать солдатам окопаться.

— Ну что, не пускают? — пошутил Головачев. — Ничего. Сейчас вызову артиллерию.

Пока мотострелки вели бой с танками, комбриг связался с батареей противотанковых пушек и приказал, сманеврировав, оседлать шоссе, закрыть немцам пути отхода. Через полчаса, когда артиллеристы вышли в тыл противнику и на шоссе дымили подбитые машины, батальон Горюшкина вновь двинулся вперед.

В тот день бригада прошла с боями более тридцати километров.

До Берлина оставалось больше двухсот.

Впереди лежал изрытый речушками городок Лаубан, в котором бригада застряла почти на три недели.

Шли изнурительные бои. Улицы, здания, овраги, высотки переходили из рук в руки. Бригада заняла уже три четверти города. Но противник подбрасывал все новые и новые силы, без конца контратаковал.

— Кольцо окружения сжимается, — предупреждает начальник штаба.

— Ничего, — успокаивает его Головачев, — сейчас не сорок первый. Фашисты научили нас драться и в окружении. Примем меры.

Наблюдательный пункт командира бригады на третьем этаже большого кирпичного здания. Отсюда хороший обзор. Головачев по рации предупреждает командира второго батальона: фашисты накапливаются для контратаки.

Вот они пробрались через развалины, пустили в ход гранаты.

Бой идет уже на первом этаже дома, в котором разместился НП командира бригады.

Воспользовавшись тем, что вражеские солдаты увлеклись боем внутри здания, комбриг решил обхитрить их. Мгновенного замешательства гитлеровцев было достаточно, чтобы соскользнуть вниз и прыгнуть за угол (это был риск: вдруг за углом немцы?). Головачев быстро собрал спешивших ему на помощь автоматчиков и повел их на штурм дома. Решительные действия гвардейцев спасли оставшихся на верхнем этаже и восстановили первоначальное положение.

Наверное, не обязательно командиру бригады самому бросаться врукопашную. Но разве уставом предусмотришь все сложности, какие выдвинет перед тобой обстановка. Иногда личный пример на чаше победы весомее любого приказа. Во всяком случае, это не было показной удалью Головачева. Скорее, это было его убеждением, нормой поведения. К тому же он спешил, до Берлина было еще далеко, а ему судьба отводила только двадцать дней.

Он, конечно, не знал этого. Никто не знал. Но война есть война. Она сама отсчитывает время для каждого. Ему она отвела двадцать дней. Только двадцать дней, но если за ними стоит достойная крылатая жизнь — они могут стать рывком в бессмертие.

Часть первая

ВЫСТОЯТЬ, ЧТОБЫ БОРОТЬСЯ

1

Эти часы для обоих самые счастливые. Отец приходит со службы, и Вовка забирается к нему на колени, тянется к поблескивающему в петлице прямоугольнику.

— Папа, ты капитан?

— Капитан.

— А у Павлика папа майор?

— У Павлика майор.

— А кто старше, капитан или майор?

— Майор старше.

— У-у! — недовольно ворчит Вовка. — А я хочу, чтоб капитан был старше.

Александр легонько приподнял сына за плечи и поставил на пол.

— Вот когда вырастешь большой да станешь наркомом, тогда отдашь приказ: считать капитана старше майора.

— У-у! — тянет Вовка. — Когда еще вырасту. А я сейчас хочу.

Он опять карабкается отцу на колени.

— Папа, расскажи сказку.

— Какую тебе?

— Любую, — соглашается Вовка. — Только пострашнее.

— Что ж, можно и пострашнее. Слушай.

Они устраиваются поудобнее — отец в кресле, а Вовка у него на коленях. На несколько секунд в комнате все затихает.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — начинает отец. — Там, где сливаются в океан все реки мира...

Вовке уже страшно. «Все реки мира, — думает он. — Так и земли не останется». Отец примолк, а Вовке не терпится.

— Дальше, — требует он.

— Жило-было чудовище, — продолжает отец. — Да такое страшное, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Была у него тысяча рук и тысяча ног. А глаза, как две фары от грузовика, большущие-пребольшущие и яркие, зеленым светом днем и ночью горят. И поработило чудовище весь народ в том государстве. Сначала лаской завлекло, на свет глаз своих приманило, а потом тысячей рук оплело и тысячей ног в грязь втоптало. Стонет народ в грязи и неволе, а вырваться на свободу сил нету. А чудовище на другие страны и государства зарится. Хочет все народы под свою власть взять.

Вовка закрыл глаза. И видится ему, как ползет тысячерукое и тысяченогое чудовище по земле и как сверкают в темноте его фары-глаза. Сердце его сжимается от страха, а он требует:

— Дальше.

— Дальше в лес — больше дров, — отвечает отец и продолжает: — Бросилось чудовище на одну страну, подмяло. Бросилось на другую... Стонет народ, надрывается, нет мочи терпеть. Все поля чудовище вытоптало, все стада в свой замок угнало. Есть нечего. Мрут люди с голоду, погибают.