Чешские повести и рассказы - Карел Новый Страница 18

Но и Валнога тоже пришел в себя. Потихоньку он успокаивался. Начал говорить будто про себя, медленно, раздумчиво:

— Так вот какую змею пригрел я на своей груди. Но погоди — еще я не сказал последнего слова…

Но Лойзка уже не испугалась. У нее отлегло от сердца — худшее было позади, он ничего не может ей сделать. У нее вдруг стало так легко на душе. Она опять шагнула вперед.

— Я-то знаю, хозяин-батюшка, что вы важный человек. Но только сапоги я вам снимать не стану!

Валнога полоснул ее взглядом голубых глаз, но тут же пригасил его бровями. Потом переменил тактику. Нагнувшись, он с кряхтеньем сам попытался развязать затянутый шнурок. Но ничего не получалось. Он начал жалобно:

— Неблагодарная! Иди себе! Но ты пожалеешь! Шестьдесят лет ты у нас в имении… Видала тут и хорошее и плохое — такова жизнь. На руках меня носила, кашкой кормила, песенки пела, сказочки мне сказывала… Лойзичка, ты уже все позабыла?

У нее сжалось сердце. Как бы он растрогал ее, если бы прежде заговорил с ней таким языком! Она почувствовала жалость, но не к нему, а к этой его «Лойзичке».

— Ты мне так отродясь не говаривал, Вашик, это я слышу в первый раз. И ничего я не позабыла, это ты про все позабыл! Я тебя качала, пока ты не умел бегать, а как ты на ноги стал, так и начал гонять меня, как собаку…

Она даже не заметила, что перешла на «ты». Он призывал в свидетели кашку и песенки — так вот что должно было случиться, чтобы он назвал ее «Лойзичкой»! То, о чем она так долго и напрасно мечтала — это доверчивое «ты» старой преданной няньки, — только теперь она его дождалась. Но сегодня в обращении на «ты» уже не было ни преданности, ни доверия — это была расплата!

— Ну-ну, — покаянно начал он, — так уж худо не было. Маленько я на тебя кричал, да уж это моя натура; но руки я на тебя не поднимал, ты сама свидетель! Даже Бетку я лупил, свою единокровную, а уж Пепек и Маржа сколько от меня схлопотали, и не сосчитать. Но тебя я уважал. Я думал, ты это с охотой делаешь: послужить хозяину-батюшке — уважить его, ногу ему больную понянчить; я тебя призвал на это дело, потому что питал к тебе такое доверие, а ты вот как, значит, за это отплачиваешь… предаешь меня, как все прочие, покидаешь родное имение, бежишь…

— Я не бегу, Вашик, — сказала она спокойно, — это ты меня выбрасываешь. Я-то здесь буду до конца, стара я, что мне еще остается, кому я нужна…

— Ну видишь, глупая гусыня, — быстро успокоился хозяин, — и не дури больше, и я забуду, что ты мне тут говорила, будто ничего между нами и не было… и знаешь, мне нравится, что ты меня называешь «Вашик» — это по-доброму, я сразу вспоминаю «барабанщика» и «овчаров»… и раз уж ты мне говоришь «ты», мне, своему хозяину, то так и говори, другому кому я бы не позволил, морду бы ему разбил… ну ладно… а теперь снимай с меня ботинок…

А Лойзка ему в ответ:

— А что, Вашик, ежели бы и ты мне разок послужил?.. Глякось!

И приподняла один башмак.

— Столько раз я тебя разувала, а ты меня ни разочку еще…

Хозяин схватился за поручни кресла, чтобы не вскочить и не покарать на месте дерзкую батрачку. Он ее по шерстке гладит и вообще марается с ней — и нате вам, такое оскорбление! Но в следующую минуту он снова вжался в кресло и хитрая улыбка тронула его яркий, красиво очерченный рот.

— Почему бы и нет, Лойзичка, — начал он тихим, задушевным голосом, прокашлявшись для начала, — мы должны друг другу помогать — я тебе, ты мне… Ну давай, садись!

Он быстро встал и, учтиво склонившись, галантным жестом указал ей на пустое кресло.

Этого Лойзка не ожидала. Она была потрясена, что он так перед ней унизился — но почему? Возможно, она б ему и поверила, не будь этого сладкошепчущего фальшивого голоса и преувеличенного поклона. Она стала понимать, куда он клонит. Он хочет пристыдить ее! Думает, она откажется и, растроганная, попросит прощения. Это был решающий момент. То ли подчиниться, то ли… А может, она ошибается, может, хозяин и впрямь от всей души… она заколебалась, опустила глаза — и вдруг увидела носы своих башмаков. Это решило все. Она опустилась в кресло и протянула ему ногу.

Валнога нахмурился, как туча. В самом деле, ему и во сне не снилось, что эта недоразвитая Лойзка, последняя батрачка в имении, посмеет сесть на его место! Он тотчас понял, что раскрыт, что она разгадала его игру. Нужно было спасать положение, хочешь не хочешь, доводить постыдную игру до конца.

— Господи Иисусе, — ужаснулся он. — Что это у тебя, Лойзинка, на ногах? Это же не обувь, это цемент…

— А ты только сейчас заметил, Вашик?

Он брезгливо ухватился кончиками пальцев за носок и каблук. Лойзка дернула ногу, и башмак остался у него в руках. Он оторопело смотрел на него, горя от стыда, с недоумением поворачивал его в разные стороны, потом начал ее корить:

— Почему ты меня срамишь, Лойзинка, почему не купишь себе приличную обувь?

— А я, Вашик, еще на нее не заработала…

— Так ты бы сказала — почему не сказала, я б тебе дал свои старые крепкие ботинки…

— Я тебе, Вашик, не раз говаривала, да ты будто не слышишь, а то пошлешь подальше, дескать, в навозе возиться они очень даже хороши. Так что посмотри на них как следует, хозяин…

Она размотала онучу. Валнога глянул, побагровел и быстро отвернулся. Потом овладел собой, собрался с духом и снова взглянул. И произнес с видом эксперта, как бы желая ей польстить:

— М-да, здорово же ты их отделала…

— Я?! — гневно вскрикнула Лойзка. — Это ты мне их отделал! Твоя работа! Вот что я от тебя получила за пятьдесят лет!

Она быстро надела башмак и встала.

— Не бойся, вторую тебе разувать не придется: такая же. Я только показать хотела — а теперь, пожалуй, садись на свой трон. Но с сегодняшнего дня каждый сам разуваться будет!

Валнога понял, что игра кончена и можно бросать карты.

— Так вот ты как? — с угрозой в голосе почти пропел он это протяжное