Завтра снова на фронт - Константин Михайлович Симонов Страница 2

радоваться есть чему, — сказал Климович. — Я не в критическом, а просто сплю и вижу, как бы поскорей немцев до смерти убить. А на практике еще часто как получается? Размахиваемся — чтобы до смерти, а бьем только до полусмерти. Многого еще нам не хватает… И заметь где, — он постучал себя пальцем по лбу. — Потому что надо честно признать: теперь, когда входишь в бой с бригадой «тридцатьчетверок» и больше, чем танк на танк, в бою теряешь, это уж врешь, не техника виновата, это ты виноват. Победы еще к сейчас добываем дорогой ценой, крайне дорогой… А вся ли эта цена доверху доходит — после трех дней жизни в Москве не уверен.

— Оттого и сердит? — спросил Артемьев, почувствовавший за словами Климовича долю той горькой правды, о которой ему самому не раз приходилось думать за эти четыре месяца.

— Не сердит, а просто думаю, как научиться немцев при всех случаях бить, не только при превосходстве сил, но и при равенстве. А сердиться — что ж, если б я солдатом был, тогда много на кого есть сердиться: и ни взводного, и на ротного, и ни батальонного — на всех, до самого господа бога. А когда теперь я генерал, мне уже мало на кого остается сердиться. А вообще, если начало войны по совести вспомнить, сердиться солдату было на кого! Вспоминаю, как я первый раз из окружения выходил: начальник штаба застрелился, комиссар сгорел, и остался я перед людьми один — и царь, и бог, и воинский начальник, за армию, за партию и за всю Советскую власть! Многое с меня могли спросить! Почему до войны говорил одно, я вышло другое? Почему говорил — побеждать на чужой территории, а вышло — пропадать на своей? Почему врал? Многое могли с меня спросить. А что спросили? Выведи из окружения, дай танки и пошли опять в бой. При таких вопросах и с таким народом воевать, конечно, можно. Люди — это все, и это не слова, это так. На одной дисциплине из тех положений, в каких были, живым не выйдешь. Нет! Имей я виду, это я, строевик до мозга костей, тебе говорю. Люди, конечно, не ангелы, тем более на войне, а все же лучше, чем у нас, людей нет: никто б другой не вынес, что они вынесли. Это, конечно, в общем и целом, а в частности были и такие, кому существование пришлось своей рукой прекратить. И трусов много больше, чем в газетах пишут, и дураков хватает. И сам глупости еще делаешь… Ты когда воевать начал?

— Шестого декабря сорок первого года западнее Подольска в бой вступил, — сказал Артемьев.

— Значит, прямо с наступления, с праздничка начал…

— Ну, насчет праздничка… — пожал плечами Артемьев.

— А ты не обижайся, — сказал Климович. — Празднички на войне тоже все в крови. Я просто тебе завидую, что начал воевать с других картин, чем я.

— А мы на Дальнем Востоке в начале войны, несмотря ни на что, вам завидовали, — сказал Артемьев.

— Так до самой войны под Читой и стояли?

Артемьев кивнул.

— По-моему, я от тебя так за неделю до войны последнее письмо получил, — вспомнил Климович.

— А как твоя семья, как Люба? — спохватился Артемьев, из-за этого воспоминания о письме тоже подумав о довоенном времени.

— Семью похоронил, — помолчав несколько секунд, ровным, без выражения голосом сказал Климович. — Всех разом, в одной воронке… И могилу не сам выбирал, и хоронить время не дали. Вот так. Еще вопросы есть?

— Извини, — сказал Артемьев.

— Ничего. Уже полтора года с двумя неделями всем на тот же вопрос отвечаю. Привык. А ты, наверное, женился за это время?

— Нет.

— А я этой осенью после госпиталя чуть не женился. Иногда, в затишье, подумаешь об этом, а потом после боя хоронишь своих танкистов, стоишь над братской могилой и думаешь: не надо! Зачем вдов и сирот плодить, их и без того хватает. Если так просто — другое дело. Ты — просто, и она — просто… Чтобы в случае чего — «пускай она поплачет… Ей ничего не значит!».

Эти, вдруг вырвавшиеся у Климовича лермонтовские строчки поразили Артемьева. За всю их долгую дружбу Климович впервые читал вслух стихи, да и выражение его лица при этом было какое-то новое, другое, незнакомое Артемьеву.

— Что смотришь? — сказал Климович. — Не я сочинял, Лермонтов написал.

— Это я догадался. — улыбнулся Артемьев. — Просто раньше не знал за тобой…

— А много ли мы вообще раньше друг за другом знали? — сказал Климович. — Себя самих и то лишь на войне узнали. Да. вот стихи стал читать… Лермонтова стихи. если хочешь знать, в полевой сумке с собой вожу. «Валерик» наизусть знаю. Когда из боев вышли, из бригады уезжал, прощались, офицерам своим на прощание весь «Валерик» от начала до конца читал. Мог ты себе это представить?

— С трудом, — сказал Артемьев.

— И вообще стихи читаю, если понравятся — из газет вырезаю. Разную мочалу, что про наши подвиги на всех фронтах пишут, — это мне мимо ушей: что подвиг, а что нет, я и без рифм знаю. А стихи про любовь, если хорошие, вырезаю. Уже за войну стихов десять вырезал. Черт его знает, отчего это, может, оттого, что аттестат некому выслать? — Он пожал плечами, словно вдруг удивился самому себе.

— Совершенно некому? — спросил Артемьев.

— Некому. За последние полгода разом получил и на танки отдал. На полбашни все же. наверное, хватит. Вот скажи, пожалуйста, интересно — читал я в прошлом году, писали в газетах, что некоторые люди, даже простые колхозники, я уже фамилии забыл, по сто и по двести тысяч на танки и самолеты жертвовали. Что жертвовали, это, конечно, замечательно, но такой вопрос возникает: откуда у одного человека столько денег — двести тысяч? Да у меня за всю мою службу в армии, за двенадцать лет, столько офицерского жалованья еще не вышло. Один офицер у нас в бригаде додумался, говорит: наверное, он все это своей мукой или рисом на толкучке по базарным ценам наторговал, а потом эти деньги отдал! Я этот разговор, конечно, пресек, ну, а если так?!

— Возможно, что и так, — сказал Артемьев.

— А если так, —