Внуки - Вилли Бредель Страница 45

эмигрантам. Затхлые канцелярии продувало снизу крепким демократическим ветром. Этот ветер добирался даже до министерских кресел, неприятно щекотал уши префектов и, наконец, помог Вальтеру Брентену стать признанным réfugié и получить carte d’identité. На это ушли месяцы — тяжелые, томительные! Единственной опорой Вальтера была партия, были французские друзья и единомышленники.

В центре города, невдалеке от Больших бульваров, втиснутое между конторами маклеров и адвокатов, импортными и экспортными предприятиями и товарными складами, находилось бюро Международного комитета борьбы за освобождение Тельмана и всех заключенных антифашистов. Из этих трех тесных комнатушек, расположенных в третьем этаже, по всему земному шару тянулись нити солидарности. Отсюда во все пять частей света, в адрес выдающихся общественных и политических деятелей рассылались воззвания, обращения, брошюры и тысячи писем. Сюда прибывали письма с изъявлением солидарности с заводов, из городов и сел по обе стороны океана; здесь их собирали, использовали как материал, здесь регистрировали и распределяли поступавшие деньги и вещи. Задача бюро состояла в том, чтобы все эти многочисленные выражения сочувствия и симпатии проникали в Германию. Это поднимало дух борцов-подпольщиков и вливало в них новые силы.

Вальтер изучал полученные документы, резолюции, приветствия, письма, альбомы с подписями, читал о делегациях, прибывавших в Берлин из Испании, Франции, Скандинавских стран, Швейцарии, чтобы выразить протест против нацистского террора в концлагерях и добиться свидания с Эрнстом Тельманом. Он перелистывал папки с отчетами о демонстрациях протеста в СССР, Австралии, Аргентине, Норвегии, Англии, Соединенных Штатах, Японии и Мексике. Муниципалитеты во Франции, Чехословакии, Бразилии, Новой Зеландии провозгласили Эрнста Тельмана почетным гражданином своих городов. В Советском Союзе многие фабрики и колхозы были названы именем Тельмана. Деятели, пользующиеся мировой известностью, далеко не всегда разделяющие политические взгляды Тельмана, выступали перед общественностью всего мира в его защиту, видя в нем олицетворение права и свободы и восхищаясь его мужеством, его стойкостью.

К ним всем обратился с простыми и великими словами Анри Барбюс:

«Боритесь за освобождение людей, гонимых за то, что они хотели освободить человечество!»

Мысль о том, что он приобщается к этой благородной задаче, наполняла Вальтера гордостью и радостью; он работал не щадя сил, чтобы помочь завоевать свободу своим соратникам и товарищам по несчастью, с которыми судьба разлучила его.

О, если бы найти слова, которые всколыхнули бы каждое человеческое сердце и через сердце — мысль, которые не только будили бы сострадание, но потрясали и убеждали так, чтобы на место каждого заключенного вставали сотни новых борцов! Если бы найти возможность сообщить товарищам и друзьям, томящимся в лагерях и каторжных тюрьмах нацистской Германии, о выражениях солидарности, о сочувствии всего мира! Они догадывались об этом сочувствии, но не знали о нем. Насколько легче было бы самому Вальтеру, если бы в обступившей его тьме нескончаемых дней и ночей нацистского карцера он слышал голоса дружбы и участия.

III

События в Германии обострили бдительность масс по эту сторону французской границы, повысили их активность. Демократические силы Франции сплотились в Народном фронте и массовыми стачками обуздали реакционные и фашистские силы. Через всю страну, от Рейна до Пиренеев и от Ла-Манша до Средиземного моря, пронесся свежий, буйный ветер, он взбадривал и прочищал мозги. Французские рабочие боролись в первых рядах. Заработная плата повышалась. Коммерсанты получали кредит на доступных условиях. На крестьянские продукты были установлены твердые цены. Налоговые реформы сняли бремя задолженности с ремесленников. В сердца миллионов трудящихся вливалось чувство уверенности, чувство собственного достоинства, чувство солидарности со всеми, кто живет своим трудом.

На Айну Гилль, молодую шведскую коммунистку, всего несколько дней работавшую в комитете, такой поворот событий не произвел особенно сильного впечатления.

— Уж очень все это смахивает на то, что произошло у нас в Швеции, — сказала она. — Боюсь, что в один прекрасный день все застынет и превратится в вязкую и мутную размазню реформизма. Так было на моей родине.

Ей живо возражали:

— Здесь так не будет. Во Франции об этом позаботится реакция — с ее империалистической манией величия, с ее погоней за сверхприбылями, текущими из заокеанских колоний.

Айна отклоняла все возражения. У нее на родине уже много лет у власти стоят социал-демократы, но социализмом и не пахнет. В Швеции ни у короля, ни у капиталистов нет никаких оснований для недовольства политикой социал-демократов.

— Это социал-демократическое королевство нельзя сравнить с Францией, — вмешался в спор Альберт, председатель комитета. — Ведь Скандинавский полуостров — почти обособленная часть света. Франция — совсем другое. Все двери настежь. У одной лежит британский лев, у другой — подстерегают итальянские чернорубашечники, а рядом ощерился вооруженный до зубов германский фашизм. И только южная граница безопасна. Будьте уверены, пока в центральных странах Европы господствуют капитализм и фашизм, у Франции будет достаточно причин для бдительности и тревоги, в особенности у Франции Народного фронта, да и при любом другом правительстве. Ведь акулы не могут не проявлять своей разбойничьей природы и какие покрупнее, пожирают тех, кто помельче!

Когда юная шведка появилась в комитете и выяснилось, что она останется на некоторое время руководить скандинавским отделом, большинство немецких товарищей отнеслось к ней явно неодобрительно. По их мнению, она была недостаточно скромна, слишком экстравагантна. Эти бросающиеся в глаза светлые, как платина, волосы, рассыпавшиеся по плечам, своеобразная манера одеваться… А что за дурная привычка вмешиваться во всякий разговор! Чересчур уж она непосредственна.

Так говорили товарищи, сами грешившие теми же слабостями, — говорили между собой, но не в ее присутствии. Перед ней строгие критики и хулители рассыпались в любезностях, и это раздражало Вальтера.

Как бы то ни было, от этой девушки исходило какое-то особое очарование. У Айны было немало привлекательных черт: она проявила себя хорошим, чутким товарищем, обладала веселым характером и смеялась так, что на душе теплело. Но и Вальтер замечал, что Айна Гилль любит выступать на передний план и вмешиваться во все происходящее.

С тех пор как появилась Айна, в комнатах комитета, заставленных шкафами и столами, заваленных грудами газет, стало как-то светлей, солнечней. Товарищи, раньше почти не замечавшие, как одеваются женщины, теперь распространялись о преимуществах оригинального вкуса, спорили о том, можно ли коммунистке красить волосы или употреблять губную помаду…

В этих разговорах не участвовала только одна Айна. Она делала то, что хотела, что считала хорошим и правильным.

Вальтер избегал ее. Он посмеивался и подтрунивал над товарищами, которые восхищались ею. Но в присутствии Айны замечал в себе странную скованность. Стараясь не выдавать своего замешательства, он делал вид, что она ему совершенно безразлична, втайне же был счастлив, если она обращалась к нему