Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман Страница 4

обладает живой творческой фантазией. Он любит переделывать услышанные от других сюжеты и рассказывать товарищам «одновременно смешные и страшные, хитроумные истории про красноармейца, с которым Гитлер задумал воевать». И Игнатьев, и герой его историй схожи с героем поэмы Александра Твардовского. Игнатьев рассказывает истории и играет на гитаре, Тёркин поет и играет на гармони. Оба один на один сражаются с немецким солдатом. Антагонист Игнатьева – «бог неправедной войны», антагонист Тёркина – Смерть. Гроссман и Твардовский хорошо знали друг друга, неоднократно встречались во время поездок по фронту. Работая над своими произведениями почти в одно и то же время, они интуитивно создали схожие образы, полюбившиеся читателям.

Несмотря на оптимистичный финал, Гроссман ни на мгновение не отводит взгляда от человеческих жертв, от боли и страданий, пережитых на пути к победе.

Бабаджанян и Невтулов мертвы. Мать Чередниченко, Мария Тимофеевна, не успела эвакуироваться и была расстреляна немцами, как и мать самого Гроссмана. О том, что в описанных сражениях погибших было гораздо больше, чем выживших, мы узнаём благодаря гениальному в своей лаконичности эпизоду: после боя солдаты, разбирая доставленные полевой почтой письма, откладывают часть из них в отдельную стопку со словами: «Этот есть, убит… убит… убит… этот есть… убит…».

В одном из фрагментов повести, устраненных советскими редакторами, Гроссман пишет: «Напрасно поэты пишут песни о том, что имена и фамилии погибших будут жить в веках, напрасно пишут они стихи, заверяя мертвых героев, что они не умерли, а продолжают жить, что вечна их память и имена. Напрасно пишут об этом в книгах писатели, обещают сражающемуся народу то, чего он не просит.

Не может человеческая память удержать сотни, тысячи имен. Тот, кто мертв, тот мертв. Это знают хорошо идущие на смерть. Миллионный народ идет умирать за свою свободу, так же как шел на тяжкий труд»[9].

Об этих безымянных погибших солдатах Гроссман напоминает читателю на протяжении всей повести, выражая надежду на то, что смерть их не будет напрасной, что земля, за которую они умерли, будет славиться «трудом, разумом, честью и свободой».

Юлия Волохова

Народ бессмертен

I. Август

Летним вечером 1941 года по дороге к Гомелю шла тяжелая артиллерия. Пушки были так велики, что многоопытные, все видавшие обозные с интересом поглядывали на колоссальные стальные стволы. Пыль висела в вечернем воздухе, лица и одежда артиллеристов были серы, глаза воспалены. Лишь немногие шли пешком, большинство сидело на орудиях. Один из бойцов пил воду из своего стального шлема, капли стекали по его подбородку, увлажненные зубы блестели. Казалось, что номер артиллерийского расчета смеется, но он не смеялся – лицо его было задумчиво и утомленно. «Воздух!» – протяжно крикнул шедший впереди лейтенант.

Над дубовым леском в сторону дороги быстро шли два самолета. Люди тревожно следили за их полетом и переговаривались:

– Это наш!

– Нет, немец.

И, как всегда в таких случаях, была произнесена фронтовая острота:

– Наш, наш, где моя каска!

Самолеты шли наперерез дороги, и это значило, что они наши: немецкие машины обычно, завидя колонну, разворачивались на курс, параллельный дороге.

Мощные тягачи волокли орудия по деревенской улице. Среди белых мазаных хаток, маленьких деревенских палисадников, засаженных курчавым золотым шаром и красным, горящим в лучах захода пионом, среди сидящих на завалинках женщин и белобородых стариков, среди мычания коров и пестрого собачьего лая странно и необычно выглядели огромные пушки, плывущие по мирной вечерней деревне.

Возле небольшого мостика, стонавшего от страшной, непривычной тяжести, стояла легковая машина, пережидавшая, пока пройдут пушки. Шофер, привыкший, очевидно, к такого рода остановкам, с улыбкой оглядывал пьющего из каски бойца. Сидевший рядом с ним батальонный комиссар то и дело смотрел вперед – виден ли хвост колонны.

– Товарищ Богарев, – сказал шофер с украинским выговором, – может, поночуем здесь, а то стемнеет скоро.

Батальонный комиссар покачал головой.

– Надо спешить, – сказал он, – мне необходимо быть в штабе.

– Все равно ночью не проедем по этим дорогам, в лесу ночевать будем, – сказал шофер.

Батальонный комиссар рассмеялся.

– Что, молока захотелось?

– Ну и что же, ясное дело – выпить молока, картошки бы жареной поели.

– А то и гусятины, – сказал батальонный комиссар.

– А хиба ж нет? – с веселым энтузиазмом спросил шофер.

Вскоре машина выехала на мост. За ней побежали белоголовые ребятишки.

– Дядьки, дядьки, – кричали они, – возьмите огурцов, возьмите помидоров, возьмите грушек, – и они бросали в полуспущенное окно автомобиля огурцы и твердые, недозрелые груши.

Богарев помахал ребятам рукой и почувствовал, что холодок волнения проходит по его груди. Он не мог без горького и одновременно сладкого чувства видеть, как провожали крестьянские ребятишки отступающую Красную армию.

Сергей Александрович Богарев до войны был профессором по кафедре марксизма-ленинизма в одном из московских вузов. Исследовательская работа увлекала его, он старался поменьше уделять часов чтению лекций; главный интерес Богарева был в исследовании, начатом им года два тому назад. Приходя с работы домой и садясь ужинать, он вытаскивал из портфеля рукопись и читал ее. Жена расспрашивала его, по вкусу ли ему еда, достаточно ли посолена яичница, он отвечал невпопад; она сердилась и смеялась, а он говорил: «Знаешь, Лиза, я сегодня испытал подлинное наслаждение – читал письмо Маркса, его лишь недавно откопали в одном старом архиве».

И вот Сергей Александрович Богарев – заместитель начальника отдела Политуправления фронта по работе среди войск противника. Иногда ему вспоминаются прохладные залы институтского хранилища рукописей, стол, заваленный бумагами, лампа под абажуром, поскрипывание подвижной лестницы, которую передвигает заведующая библиотекой от одной книжной полки к другой. Иногда в мозгу его всплывают отдельные фразы из не дописанной им работы, и он задумывается над вопросами, так живо и горячо волновавшими его.

Машина бежит по фронтовой дороге. Пыль темная, кирпичная, пыль желтая, мелкая серая пыль – от нее лица кажутся мертвыми, тучи пыли стоят над фронтовыми дорогами. Эту пыль поднимают сотни тысяч красноармейских сапог, колеса грузовиков, гусеницы танков, тягачи, орудия, маленькие копытца овец, свиней, табуны колхозных лошадей, огромные стада коров, колхозные тракторы, скрипящие подводы беженцев, лапти колхозных бригадиров и туфельки девушек, уходящих из Бобруйска, Мозыря, Жлобина, Шепетовки, Бердичева. Пыль стоит над Украиной и Белоруссией, пыль клубится над советской землей. Ночью темное августовское небо багровеет злым румянцем деревенских пожаров. Тяжкий гул разрывов авиабомб прокатывается по темным дубовым и сосновым лесам, по трепетному осиннику; зеленые и красные трассирующие пули прошивают тяжелый бархат неба, как белые искры, вспыхивают разрывы зенитных снарядов,