Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко Страница 53

Недели через две я позвал Семёна и сказал просто:

– Вот доверенность. Получишь в финотделе пятьсот рублей.

Семён открыл рот и глаза, побледнел и посерел, неловко сказал:

– Пятьсот рублей? И что?

– Больше ничего, – ответил я, заглядывая в ящик стола, – привезёшь их мне.

– Ехать верхом?

– Верхом, конечно. Вот револьвер на всякий случай.

Я передал Семёну тот самый револьвер, который осенью вытащил из-за пояса Митягина, с теми же тремя патронами. Карабанов машинально взял револьвер в руки, дико посмотрел на него, быстрым движением сунул в карман и, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Через десять минут я услышал треск подков по мостовой: мимо моего окна карьером пролетел всадник. Перед вечером Семён вошёл в кабинет, подпоясанный, в коротком полушубке кузнеца, стройный и тонкий, но сумрачный. Он молча выложил на стол пачку кредиток и револьвер.

Я взял пачку в руки и спросил самым безразличным и невыразительным голосом, на какой только был способен:

– Ты считал?

– Считал.

Я небрежно бросил пачку в ящик.

– Спасибо, что потрудился. Иди обедать.

Карабанов для чего-то передвинул слева направо пояс на полушубке, метнулся по комнате, но сказал тихо:

– Добре.

И вышел.

Прошло две недели. Семён, встречаясь со мной, здоровался несколько угрюмо, как будто меня стеснялся. Так же угрюмо он выслушал моё новое приказание:

– Поезжай, получи две тысячи рублей.

Он долго и негодующе смотрел на меня, засовывая в карман браунинг, потом сказал, подчёркивая каждое слово:

– Две тысячи? А если я не привезу денег?

Я сорвался с места и заорал на него:

– Пожалуйста, без идиотских разговоров! Тебе дают поручение, ступай и сделай. Нечего «психологию» разыгрывать!

Карабанов дёрнул плечом и прошептал неопределённо:

– Ну, что ж…

Привезя деньги, он пристал ко мне:

– Посчитайте.

– Зачем?

– Посчитайте, я вас прошу!

– Да ведь ты считал?

– Посчитайте, я вам кажу.

– Отстань!

Он схватил себя за горло, как будто его что-то душило, потом рванул воротник и зашатался.

– Вы надо мною издеваетесь! Не может быть, чтобы вы мне так доверяли. Не может быть! Чуете? Не может быть! Вы нарочно рискуете, я знаю, нарочно…

Он задохнулся и сел на стул.

– Мне приходится дорого платить за твою услугу.

– Чем платить? – рванулся Семён.

– А вот наблюдать твою истерику.

Семён схватился за подоконник и прорычал:

– Антон Семёнович!

– Ну, чего ты? – уже немного испугался я.

– Если бы вы знали! Если бы вы только знали. Я ото дорогою скакав и думаю: хоть бы Бог был на свете. Хоть бы Бог послал кого-нибудь, чтоб ото лесом кто-нибудь набросился на меня… Пусть бы десяток, чи там сколько… я не знаю. Я стрелял бы, зубами кусав бы, рвал, как собака, аж пока убили бы… И, знаете, чуть не плачу. И знаю ж: вы отут сидите и думаете: чи привезёт, чи не привезёт? Вы ж рисковали, правда?

– Ты чудак, Семён! С деньгами всегда риск. В колонию доставить пачку денег без риска нельзя. Но я думал так: если ты будешь возить деньги, то риска меньше. Ты молодой, сильный, прекрасно ездишь верхом, ты от всяких бандитов удерёшь, а меня они легко поймают.

Семён радостно прищурил один глаз:

– Ой, и хитрый же вы, Антон Семёнович!

– Да чего мне хитрить? Теперь ты знаешь, как получать деньги, и дальше будешь получать. Никакой хитрости. Я ничего не боюсь. Я знаю: ты человек такой же честный, как и я. Я это и раньше знал, разве ты этого не видел?

– Нет, я думал, что вы этого не знали, – сказал Семён, вышел из кабинета и заорал на всю колонию:

Вылиталы орлы

З-за крутой горы,

Вылиталы, гуркоталы

Роскоши шукалы.

25. Командирская педагогика

Зима двадцать третьего года принесла нам много важных организационных находок, надолго вперёд определивших формы нашего коллектива. Важнейшая из них была – отряды и командиры.

И до сих пор в колонии имени Горького и в коммуне имени Дзержинского есть отряды и командиры, имеются они и в других колониях, разбросанных по Украине.

Разумеется, очень мало общего можно найти между отрядами горьковцев эпохи 1927–1928 годов или отрядами коммунаров-дзержинцев и первыми отрядами Задорова и Буруна. Но нечто основное было уже и зимой двадцать третьего года. Принципиальное значение системы наших отрядов стало заметно гораздо позднее, когда наши отряды потрясали педагогический мир широким маршем наступления и когда они сделались мишенью для остроумия некоторой части педагогических писак. Тогда всю нашу работу иначе не называли, как «командирской» педагогикой, полагая, что в этом сочетании слов заключается роковой приговор.

В 1923 году никто не предполагал, что в нашем лесу создаётся важный институт, вокруг которого будет разыгрываться столько страстей.

Дело началось с пустяка.

Полагаясь, как всегда, на нашу изворотливость, нам в этом году не дали дров. По-прежнему мы пользовались сухостоем в лесу и продуктами лесной расчистки. Летние заготовки этого малоценного топлива к ноябрю были сожжены, и нас нагнал снова топливный кризис. По правде сказать, нам всем страшно надоела эта возня с сухостоем. Рубить его было не трудно, но, для того чтобы собрать сотню пудов этих, с позволения сказать, дров, нужно было обыскать несколько десятин леса, пробираться между густыми зарослями и с большой и напрасной тратой сил свозить всю собранную мелочь в колонию. На этой работе очень рвалось платье, которого и так не было, а зимою топливные операции сопровождались отмороженными ногами и бешеной склокой в конюшне: Антон и слышать не хотел о заготовках топлива.

– Старцюйте[35] сами, а коней нечего гонять старцювать. Дрова они будут собирать! Какие это дрова?

– Братченко, да ведь топить нужно? – задавал убийственный вопрос Калина Иванович.

Антон отмахивался:

– По мне хоть не топите, в конюшне всё равно не то́пите, нам и так хорошо.

В таком затруднительном положении нам всё-таки удалось на общем собрании убедить Шере на время сократить работы по вывозке навоза и мобилизовать самых сильных и лучше других обутых колонистов на лесные работы. Составилась группа человек в двадцать, в которую вошёл весь наш актив: Бурун, Белухин, Вершнев, Волохов, Осадчий, Чобот и другие. Они с утра набивали карманы хлебом и в течение целого дня возились в лесу. К вечеру наша мощёная дорожка была украшена кучами хворосту, и за ними