Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн Страница 11

красивым, каким только можно быть. Я сделала это не потому, что он стал мне противен; я думала, что люблю его, как позже любила твоего отца. Наши тела хотели друг друга. Мы прикасались друг к другу бархатом обоюдного тепла. Мы много недель были счастливы друг с другом. Кажется, мы ни разу не ссорились. Мы ничего друг от друга не утаивали. Когда я его ударила, мы были голыми и мы не разочаровались друг в друге. — Боже, я его ударила, потому что в то время прилагала еще слишком мало усилий, чтобы понять душу мужчины. Я забыла признаться ему, что и у него был предшественник. Мужчины чувствительны к такого рода вещам — и не без основания. Они всегда хотят быть первыми — не понимая, что настоящее счастье значит: быть не первым, но окончательным. Я просто была глупой — и он, вероятно, тоже. В конце концов — можешь мне поверить — позже я полюбила твоего отца еще сильнее. Мне он казался более красивым. Мои первые возлюбленные не были красивы в собственном смысле слова; однако они обладали душевным величием. Им досталась такая мера человеческой духовности, какой наделены лишь немногие. Твоего отца его предшественники не умаляют. Он ведь в конечном счете осознал собственную ценность лишь благодаря тому, что они были столь наполнены содержанием, — и все же мой вкус возвысил его над ними. Мы с ним были друг с другом счастливы, тут нет никаких сомнений. Нам не о чем сожалеть. Мы ничего не хотели бы отменить. — А сегодня случилось вот что: я получила известие, что этот мой возлюбленный, непосредственный предшественник твоего отца, умер. Он был найден у себя в доме убитым. Это, как ты понимаешь, меня потрясло. Ведь не камнем же я была, когда мы с ним любили друг друга. Он за прошедшие с той поры годы стал знаменитым композитором. Газеты напечатали подробные отчеты о его ужасной смерти. Из-за моего возбуждения и горя разговор с твоим отцом, подслушанный тобою, получился немного обидным для него. Я сказала: повернись судьба чуть-чуть по-иному, и отцом моего первенца, Николая, был бы этот недавно умерший. — Я хотела таким образом подчеркнуть, что любила и того человека, что — не покажи мне тогда судьба другого, который больше мне соответствовал, — я могла бы стать и его женой. Спонтанный ответ твоего отца на такое высказывание, возможно, еще и сейчас звучит у тебя в ушах: я, дескать, сошла с ума. — Это ты услышал, только это ты и услышал, если понял всё правильно. Тут не чего скрывать. Единственно: тебя это не касается. Моя добрачная жизнь принадлежит мне одной; моим детям, во всяком случае, она не принадлежит. Ты неправомерно присвоил себе право на какое-то участие в ней. Я унизила себя, пытаясь тебе что-то объяснить. Но теперь я требую, чтобы я никогда больше — никогда не слышала от тебя ни единого слова, которое напомнило бы мне, как мерзко ты обманул мое доверие. — Если теперь, после того как мне пришлось рассказать тебе кое-что из моей жизни, ты станешь любить меня меньше — это твое дело. Я не могу воспрепятствовать тому, чтобы отношения между нами мало-помалу менялись. Они так или иначе меняются. Но если я еще раз поймаю тебя на том, что ты думаешь или ведешь себя как непорядочный человек-тогда я сделаю нечто неожиданное, и мне будет безразлично, станем ли мы из-за этого врагами. Запомни это, пожалуйста.

Она не произнесла никаких примиряющих заключительных слов. Она и не обняла Асгера. Он просто почувствовал, что разговор закончился. И тихо выскользнул за дверь.

Он так и не уловил сути. Ему недоставало какого-то сподручного вывода. Он понял только, что мать сделала ему безрадостное признание; однако глубины этого признания измерить не мог. Лишь ужасающая серьезность в ее голосе потрясла его, а не те представления, которые вытекали[?] из сказанного. С другой стороны, сама эта непонятная <серьезность> — и крайне мучительное для него саморазоблачение матери […] не позволяли ему мысленно разделаться с услышанным посредством какого-нибудь школьного жаргонизма — скажем, грубовато отмахнувшись:

«Чепуха с подливой!»

Непосредственный результат беседы оказался для Асгера не столь уж важным; однако, как потом выяснилось, услышанное продолжало и дальше внутренне воздействовать на него.

Он так устал, что, едва улегшись в кровать, тотчас заснул.

Гемма не знала, должна ли быть довольна собой. Она решила, что хочет быть довольной — потому что, в общем, сказала правду и только в одном-единственном месте прибегла к неизбежному ретушированию — неизбежной корректировке прошлого. — Ради этого она и украла у Асгера полчаса сна. В этом и состоял ее план — в том, чтобы незаметно нанести такую ретушь. Отнять у Подслушавшего то, что он услышал. — Но не обмануть его — удовлетворить его любопытство. Николай, дескать, мог бы быть сыном Аниаса. Но он не его сын. Он мог бы им быть. Мог бы. Мог. <…>

Она ждала возвращения Эгиля. Тот сильно запаздывал. А когда наконец вошел к ней, был слегка пьян.

— Поверишь ли, — сказал он, — мы выпили целых три бутылки чудесного красного «Грав» из Пессака. Так что часы пролетели незаметно.

— Надеюсь, вы успели поговорить, — заметила Гемма.

— Само собой, — подтвердил Эгиль. — Но Фалтину захотелось еще и выпить, чтобы возвысить душу. Как ни странно, вечер получился по большей части радостным.

— Вы все же приняли какое-то решение относительно этой смерти?

— Конечно-я напишу Тутайну.

— И Фалтин пошлет венок? —

— Нет. Он — он хотел бы здесь, в Варберге, устроить концерт в память об Аниасе Густаве Хорне. —

— Вот оно, значит, как —

— В нашей церкви. В конце концов Аниас ведь долго жил в Варберге. — Фалтин же всегда заботится о том, чтобы его друзьям были оказаны последние почести —

— И там будут исполняться произведения нашего друга?

— Наш город задолжал ему, пусть и запоздалое, признание заслуг — пусть же смерть Аниаса станет для этого поводом.

— Все правильно — я тоже так считаю.

— Нам придется пригласить иногородних музыкантов — тех, кто способен справиться со столь сложной задачей. Что предполагает кое-какие траты. Фалтин уже пожертвовал 200 крон. Я внес такую же сумму. Завтра он добьется согласия муниципального совета на наш план. Общинный церковный совет не сможет воспротивиться тому, что оркестр будет играть на хорах.

— И в церковь придут все, кто воображает, что должен при этом присутствовать. Бургомистр, депутаты городского совета, комендант, представители духовенства, главы Внешнеторгового союза, владельцы гостиниц, врачи, ветеринары, адвокаты, господа, торгующие тканями, некоторые