Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова Страница 12

Андрей вспомнил, что так и не пообедал, но промолчал. Он не мог представить, как жует что-нибудь, сидя перед ней. Ее красивые пальцы не спеша пролистывали страницы меню. Простой маникюр с прозрачным лаком, маленькое колечко на среднем пальце правой руки. В его голове крутились слова, он гадал, как же лучше продолжить диалог, как продолжить общение, но опять боялся, как бывает, если в разговоре можно наступить в лужу или повернуть не туда.

Я и так уже совершил резкий поворот не туда.

На мгновение ему показалось, что она со своими красивыми руками идеально подойдет в качестве модели в их фирму. Но потом он представил ее длинные тонкие пальцы перегруженными массивными камнями, меняющие цвет в свете направленных на них ламп, ее шею и декольте, изгибающиеся под тяжестью метала, и вереницу фотографов, щелкающих без остановки. И все это показалось ему диким и пошлым. Нет, это все не то.

– Merci, – тихо произнесла она, когда официантка поставила на стол чайник с чаем и две чашки. И уставилась на него, почти не моргая, так, будто хотела выиграть то ли в гляделки, то ли в молчанку.

Она смотрела и смотрела, а он не мог понять, шутит она или смотрит серьезно. Наконец он не выдержал:

– Это все как в каком-то дешевом фильме! Встретиться в книжном магазине! Банальнее не придумаешь!

– Скоро ты увидишь, что в этом городе всё как в дешевом фильме. Одна сплошная декорация, что ни улица – то клише или Клиши[4]. – Она улыбнулась своей удачной шутке, игру слов которой Андрей уловил не сразу или вовсе не уловил. Он был еще не так силен в топонимах французской столицы.

– Вообще странно, что ты здесь оказался. Тебе было так плохо в Петербурге? Я бы с радостью отправилась туда прямо сейчас. Хоть одним глазком снова взглянуть на город!

– Ты была там? – выдохнул он.

– Я росла там лет тринадцать, пока меня не увезли сюда родители. Все хотят в Париж. В Рим. В Нью-Йорк. Все куда-то постоянно хотят.

– Не то что бы я хотел, но вот Эле… – Андрей вновь запнулся. Едва уловимая тень жены скользнула в его голове, он даже немного съежился, но Люсьен как будто вновь не заметила этого.

– Все не хотят, но едут. А потом живут, увы, своими маленькими гетто. Человек уезжает из России, но Россия из него уже не может уехать. Это, кстати, не только про русских, это про всех, просто русским сейчас, наверное, чуть-чуть сложнее. Я вижу это каждый день. Я вижу, как русские изо всех сил стараются стать французами, вычеркнуть все свое прошлое, хотя это невозможно: чем больше они стараются походить на местных, тем заметнее выделяются из общей толпы. Французы умеют искренне наслаждаться жизнью, в отличие от большинства русских.

– Знаешь, сейчас у нас многие уезжают, но это не прихоть, это не блажь какая-то, как это бывало раньше. Сейчас это часто жизненная необходимость, вопрос безопасности. Ты же знаешь, что там происходит? Или, может, не знаешь?

– Да знаю, конечно. Я читаю русскую прессу. Да и вообще я же бывший журналист, я должна знать все, даже если мне этого не хочется.

«Как странно, – думал Андрей, – я столько ждал этой встречи, и вот она передо мной, а мы сидим и уже почти обсуждаем политику».

– Послушай, а почему бывший журналист? Чем ты занимаешься сейчас? – Он уже почти нащупал тему для разговора, но Люсьен быстро свернула ее.

– Андрей, – она первый раз назвала его имя, но голос ее прозвучал серьезнее и резче, чем до этого, – да какое это сейчас имеет значение?

Наверное, это был первый раз, когда она назвала его по имени. Он даже удивился про себя, что она знает это имя. При всей абсурдности ситуации – ведь они пересекались уже столько раз – он ни разу так и не представился.

– Давай не будем совершать никаких глупостей. – Она не спеша поднесла чашку с чаем к губам и резко дернулась – чай был слишком горячим. – Тебе нет никакого смысла знать, ни чем я занимаюсь, ни где живу, ни что-нибудь еще. Так будет лучше всем. И прежде всего тебе и твоей семье.

Слово «семья» было брошено как петарда. Как наивно было полагать, что она не знает про его семью, про жену, скорее всего, она видела их в отеле.

– А ты хотела нашей встречи?

– Что? – Она тихо поставила чашку на стол и смотрела на него своими круглыми от удивления глазами.

– Ты хотела, чтобы мы встретились?

– Я не думала об этом.

Она соврала.

– В тебе есть что-то притягательно нетронутое. Я не знаю, как это объяснить, словно какой-нибудь гектар девственного леса на необитаемом острове, куда не ступала нога человека. Но только к чему это, когда ты знаешь, что это чужой лес. У него есть хозяин.

Она сидела перед ним за столом, подпирая подбородок ладонями, чуть наклонив голову, которая едва заметно покачивалась в такт музыке, что играла в кафе.

– Меня еще никто не сравнивал с деревом, – дернул плечом Андрей.

– Да не с деревом же! С лесом. С целым гектаром леса. Зеленого и тянущегося к солнцу.

Люсьен улыбнулась своей же идеалистической картинке, наверное, роль солнца она отвела себе.

– Ладно, это все глупости. Мне пора.

Она бросила бумажку в десять евро на стол и резко встала, уже готовая развернуться, чтобы не тратить лишних слов на этот бесконечный бессмысленный разговор. Ее расшатанный мир только-только начинал склеиваться и приобретать черты равновесия, и ей совершенно не хотелось играть в игры, из которых она все равно не могла бы выйти победителем.

– Покажи мне свой Париж! – вдруг вырвалось у Андрея. Он неожиданно для самого себя повысил голос. Даже официант, проходивший мимо с полным подносом в руках, вздрогнул от удивления и остановился.

– Нет! – резко ответила Люсьен.

– Покажи мне этот город! – Настойчивость сменилась мольбой.

– Андрей, – Люсьен села обратно за стол, – мне кажется, ты неправильно меня понял. – На лице не осталось и тени улыбки и прежней лукавой игривости, она смотрела на него строго и серьезно.

– Будешь сигарету? – Он нервно полез в карман куртки.

– Нет, я же бросила, еще тогда, летом, совсем бросила.

Он и сам не мог понять, куда его вдруг понесло, и продолжал настаивать:

– Всего лишь несколько прогулок.

В его глазах горела такая трогательная детская мольба, словно