Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова Страница 12

Гармошка в руках Котьки, наигрывающего незатейливый мотив, вдруг задохнулась и замолчала. Котька тяжело поднялся с места, подошел к Юре.

– Ты как посмел ее обидеть? – кулак друга детства впечатался в нос ничего не подозревающего Юры. – Это же сестра твоя! – второй удар свалил Юру с ног.

– Котька, ты что делаешь, прекрати! – Клавка, визжа, повисла на руке мужа. – Что ж вы сидите, он же его убьет сейчас! Отпусти его, Котькаааааа!

– Юра! Вы что делаете?!

– Катерина, воды неси, воды! Мы их сейчас разольем!

В поднявшейся суматохе никто не замечал довольного лица Лизки. Она уже успела отойти от первого испуга и, переплетая на ходу распустившуюся косу, уселась за опустевший стол рядом с дедом Пахомом. Дед Пахом, справивший в прошлом году девяностолетие, был туг на ухо и слегка подслеповат.

– А что, танцы уже началися? – спросил он у Лизки.

– Не танцы, дед Пахом, – драка, – пояснила спокойно Лизка, придвигая к себе блюдо с пирогами. – Какая ж свадьба без драки?

Глава 11

– Да ты что, Котька, ополоумел, что ли? Михалыч, держи крепче!

Котьку с трудом оттащили от лежащего Юры три здоровых мужика, но, несмотря на это, он делал отчаянные попытки вырваться и вновь ударить друга, распростертого на земле. Выбежавшая на шум Алия, увидев кровь на лице мужа, страшно закричала и рванулась к Юре.

– Все хорошо, я в порядке! – заверил ее Юра и, пошатываясь, поднялся на ноги. Он оглядел собравшихся, ища глазами Лизку и, не найдя ее, обратился к Котьке:

– За что?

Котька издал утробный звериный рык и сделал новую попытку вырваться. Кулаки его сжимались, из-за частого и тяжелого дыхания грудь ходила ходуном, глаза были налиты кровью от ярости. Казалось – еще секунда и он, брызгая пеной изо рта, вцепится смертельной хваткой лучшему другу в глотку.

– За что? – не своим голосом повторил Котька. – За то, что женщину обидел! Женщины – слабый пол, их и пальцем трогать нельзя!

В толпе раздались неуверенные смешки: сельчанам было хорошо известно, что Подгорные грызутся постоянно, а Котька, позабыв о принадлежности Клавы к женскому полу, частенько поколачивает ее.

– А жена у тебя, значит, не женщина? – звонко выкрикнула Клавка, заливаясь краской от стыда.

– Ты сама виновата! – неприязненно отозвался Котька. – Всегда первая начинаешь!

– Позорище какое, на лучшего друга с кулаками полез, баламошка! – не унималась Клава. – Его ж как человека пригласили на свадьбу, а ему ж перед девками молодыми порисоваться хочется! Петух драчливый! Давай, прощения проси перед другом и женой его, и пойдем домой! Стыдобища, глаза на людей совестно поднять!

– Не буду просить! – Котька смерил презрительным взглядом спокойно стоящего перед ним Юру. – Это ему надо прощения перед сестрой просить! Ни за что сестру обидел!

– Да кто тебе сказал, что обидел, тебя ж не было там! – вступилась за сына Катерина Ивановна. – Юра мой – как христосик, и мухи не обидит! А Лизка воду мутит знатно! Да где ж она сама?

– Всех перессорила, лбами столкнула – а сама в кусты! Знает кошка, чье мясо съела! – со злостью сказала Клавка. – А ты еще и защищать ее вздумал! – повернулась она к Котьке. – Ступай домой, полудурок!

– Пшла ты, дура, – припечатал Котька. – Иди куда хочешь, надоела хуже пареной репы! Да отпустите вы! – приказал он мужикам, в ярости одергивая порванную рубашку. Затем подошел вплотную к Юрке, смерил его тяжелым нехорошим взглядом и ушел со двора – женщины испуганно брызнули во все стороны. Котька шагал по тропинке через высокую траву к реке. Закатное солнце высвечивало через дыру в рубашке его загорелое тело. А на дорожке сиротливо лежала позабытая гармонь.

С его уходом толпа ожила. Гости нехотя разбрелись по своим местам, все еще живо обсуждая произошедшее.

– Во дела! И че это с Котькой случилось?

– Клавка, ты своего мужика на цепь сажай, это ж собака, а не мужик!

Клава опустила голову и, повернувшись, пошла за ворота. Ее хватали за руки, пытались обнять и усадить за стол, говорили что-то успокаивающее, но она, уже не скрывая слез, выбежала вон.

– Всякая сорока от своего языка погибает! – назидательно заметила Груша, довольно усмехаясь. – Где ж это видано, чтоб жена так с мужем разговаривала! Поделом ей!

Котька увидел Лизку издалека. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду, и плела цветочный венок. Заслышав чьи-то шаги, она испуганно подняла голову, но, признав Котьку, улыбнулась ему и поднялась навстречу.

Не говоря ни слова, Котька шагнул ей навстречу и сгреб в объятия, не в силах справиться с охватившим его теплым и радостным чувствам. Голова кружилась, словно от легкого похмелья, на душе было легко и светло. Заходившее солнце золотило Лизкины волосы, которые она успела распустить, на щеках играл задорный румянец, а улыбающиеся губы напоминали переспевшие сладкие ягоды.

Лиза провела рукой по его порванной рубахе, скользнула пальцем в прореху. Все тело Котьки словно пронзило сильным электрическим разрядом.

– Больно? – тихо спросила она, нежно водя пальцем по его коже.

– Нет, – обмирая, ответил он. – Никогда не было так хорошо.

Глава 12

– Папа, а мама когда вернется? – любила спрашивать у отца маленькая Алия.

Абдулхак, человек серьезный и немногословный, души не чаял в дочери. Сказать «Никогда» он не мог, хотя и собирался тысячу раз. Чаще всего он переводил разговор на другую тему или отвлекал дочь незатейливой игрой. Но всякий раз, когда трехлетняя Алия, заглядывая ему в лицо и, хмуря брови-птички, настойчиво спрашивала о маме, язык у него каменел и прилипал к гортани.

– О-о, доченька, это еще не скоро случится, – нашелся он однажды, надеясь на короткую память маленькой дочери. – Весной это будет, когда яблони зацветут.

Тридцатитрехлетняя Гульюзем – мать Алии – скончалась в конце ноября, произведя на свет своего четвертого младенца. Опытная бабка-повитуха, принявшая в своей жизни не одну сотню родов, ничем не смогла помочь несчастной. Красавица Гульюзем умерла от потери крови, оставив на попечение безутешного мужа двоих сыновей и младшую дочь. Новорожденный – весьма крупный мальчик – не прожив на этом свете и двух дней, ушел вслед за матерью.

Их хоронили вместе. Календарная осень в тот год отличилась: мороз был по-зимнему крепким, стылая и мерзлая земля сопротивлялась скорбным движениям лопат – будто не желала принимать в свои недра так безвременно ушедшую молодую женщину и ее новорожденного сына. Абдулхак, не желая травмировать детскую память тяжелыми воспоминаниями, отвел ребятишек в день похорон к своей матери – Хаят, нестарой еще женщине, прямой как палка, с всегда сурово поджатыми губами. Несмотря на серьезный характер, была она очень доброй и справедливой, а улыбаться ее отучили горечь и тяготы жизни.

С кладбища Абдулхак вернулся глубоким стариком: черные густые волосы его поседели, на почерневшем от горя лице залегли глубокие борозды морщин. Он лег на кровать и проспал беспробудным сном три дня и три ночи.

Проснулся он оттого, что за плечи его трясли маленькие ручки.

– Папа! Папа, вставай, солнышко уже проснулось! – кричали ему в ухо Алия и пятилетний Азамат. Старший – Арслан – не говорил ничего и, кажется, осознавал тяжкую потерю.

Хаят присела рядом, заглянула в потускневшие глаза сына.

– Вставай, – тихо, но требовательно произнесла