Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский Страница 13

Усмехнулся в усы, привычным жестом достал из коробки две папиросы «Герцеговина Флор», стал их табаком набивать трубку. Чиркнул спичкой, помахал рукой, погасил. Глубоко, с удовольствием затянулся, выпустил из ноздрей крепкий сладковатый дым.

Заметил: членов семей помещиков взяли меньше других категорий. А почему? В чём тут дело? Случайность? «Если случайность имеет политические последствия, к такой случайности нужно присмотреться». Сказать Меркулову.

8

Озеро лежало перед ним во всём своём просторе, голубое, чистое, подёрнутое мелкой рябью от лёгкого ветра, залитое ярким солнцем. Он разделся и через проём в высоких зарослях осоки пошёл в воду. Вода обожгла ноги утренним холодом, в июне ещё не прогрелась, да и ключи тут подводные. Он охнул, обхватывая себя руками за плечи, вошёл по пояс – и бросился с размаху. Всё тело обожгло холодом.

Он поплыл сажёнками, часто взмахивая руками, сильно, энергично, а когда согрелся и перестал чувствовать холод, перевернулся и лёг на спину. Он лежал на спине в ста метрах от берега, из воды торчали его нос и живот, лежал на почти неподвижной, слабо покачивающейся воде и смотрел в высокое, необозримое, огромное небо. Голубизна снизу, голубизна сверху – тело лишалось веса, душа парила вне памяти, он ощущал себя потерянным между стихиями.

Тут издалека послышался гул. Сначала слабый, едва слышный в блаженной утренней тишине, он быстро усиливался, нарастал.

Ранним утром 22 июня, в воскресенье, многие люди в разных местах на западе страны вдруг услышали этот гул.

И все они – кто выжил – запомнили звук приближающихся самолётов, с него для них началась война.

Тревога всколыхнулась в его сердце раньше, чем пришло понимание. Странная безотчётная тревога на мгновение овладела им, немолодым полным человеком, неподвижно лежащим в прозрачной воде озера Нарочь; не переворачиваясь, он повернул голову, поднял к небу глаза – и увидел, как в вышине, там, где голубой становится выцветшим, почти белым, – проступают гудящие чёрные точки. А гул уже увеличился в размерах, заполнил пространство над озером, уже ничего не было, кроме этого ровного низкого гула двенадцати самолётов, в чётком строю шедших на восток.

Теперь он отчётливо видел самолёты – их длинные серые тела с большими чёрными крестами, их серые крылья, тоже с чёрными крестами, их сияющие на солнце застеклённые носовые кабины, в которых он различал фигуры людей. Или ему только казалось, что он видит в кабинах людей? Но кресты на крыльях он видел точно, огромные, чёрные с белой окантовкой кресты медленно проплывали над ним, и так же медленно проплывал над ним тягучий басовитый звук.

Он перевернулся в воде и быстро поплыл к берегу. Широкими движениями рук раздвинул тонкие острые листья осоки, не вытирался, хотя полотенце у него было с собой, прыгал на одной ноге, потому что не мог попасть в штанину другой, торопился.

Быстрым шагом прошёл мимо дощатых цветных павильонов пионерского лагеря, где спали дети, прямо к административному домику, перед которым была клумба с цветами и стенд с плакатом «Пионерский лагерь – ударный участок массового оздоровления социалистической смены».

Дёрнул дверь, вошёл:

– Вы видели? Вы слышали? Сейчас, только что…

Их лица повернулись к нему, тревожные, сосредоточенные, серьёзные молодые лица пионервожатых старшего отряда.

– Мы видели…

– Самолёты…

– Двенадцать прошли над озером…

– С крестами!

– Что это значит, Лев Маркович?

Он стоял перед ними, круглолицый, полный, с редкими мокрыми волосами, во влажной рубашке со шнуровкой на груди, в белых брюках и чёрных спортивных тапочках.

– Это значит – война!

Вчера было открытие пионерского лагеря, первые тридцать детей приехали автобусом во второй половине дня, для них были подготовлены новенькие, ещё пахнущие струганым деревом и свежей краской павильоны – дети, запомните, не путайте, первый отряд – красный павильон, второй отряд – синий, третий – зелёный! – потом детей вели в столовую на ужин, а после вечерней линейки, на которой торжественно подняли флаг лагеря, был отбой. Сейчас близилось время подъёма, на плацу у флагштока уже стоял мальчик-трубач в белой рубашке с пионерским галстуком, в чёрных шортах, с золотой трубой в руке. Лев Маркович и две пионервожатых, Лена и Рива, быстрым шагом прошли мимо него к столовой, взбежали по крыльцу – пуста была столовая, пусты длинные деревянные столы, и в окне кухни, откуда должны были подавать подносы с едой, никого не было.

Они зашли на кухню. Ни души. Стопки подносов, стопки тарелок, ряды чашек, стаканы, в ящиках алюминиевые ложки и вилки, холодные плиты, пустые кастрюли и баки. Как вчера вечером после ужина убрали кухню, такой она и осталась.

– Нет никого, Лев Маркович! – Девочки стояли растерянно посреди кухни.

– Вижу.

Неделю он ездил по окрестным деревням, приглашал местных на работу в лагерь, нанял девять человек, трёх женщин на кухню – и вот они не вышли на работу.

Не вышли на работу утром в воскресенье три женщины, которые казались ему добрыми и прилежными, он отвёл в административном домике им комнату с кроватями для отдыха и обещал в конце смены написать благодарность в правление колхоза.

В глазах его стояли длинные серые крылья с крестами, медленно двигавшиеся по небу, в них было дело, в них и в чём-то таком, что внезапно изменило жизнь, обрезало прошлое, делало настоящее зыбким, шатким. Не пришли, хотя знают, что тут дети…

Он подумал, что и у них дети и что они, наверное, уже знают то, что он узнал только что; но у него не было времени думать об этом.

Немецкие самолёты в небе летели так уверенно, так спокойно, словно небо принадлежало им.

Он тут же решил: сесть на телефон, звонить, прояснять обстановку, отменять заезд детей в лагерь, а уже приехавших вывозить, договориться об автобусе, договариваться с железной дорогой, эвакуировать детей.

По посыпанному свежим жёлтым песком плацу с флагштоком для подъёма флага он шагал с девочками к продуктовому складу. Снял с двери замок. Были там на полках сухпайки для турпохода, банки тушёнки, банки сгущённого молока, сухари, галеты. Объяснил, что брать, что давать детям с собой. И сказал мальчику-горнисту, маявшемуся с горном у флагштока, видевшему, что происходит что-то непонятное и тревожное и не знавшему, что делать:

– Труби подъём, горнист!

Двое пионервожатых, Иван и Борис, на велосипедах приехали на станцию и по перрону пошли к зданию вокзала. На перроне было необычно много людей. По их виду было понятно, что они тут давно, наверное с раннего утра, все скамейки были заняты женщинами с детьми, дети плакали, и женщины давали им пить воду из бутылок; дети постарше с криками и смехом бегали по перрону между сидящими на