Марфин дом - Наталья Александровна Веселова Страница 13

Началось все незаметно – около полугода назад, когда в театр по чьей-то протекции поступила новая актриса – Ольга Котова. Не раз потом Лёра кусала себе локти – ведь это она согласилась ее взять: тогда еще без Лёриного решения никакие кадровые перемены в принципе не могли совершаться. Но Котова Лёре понравилась: та же «всеядность», та же универсальная внешность, как и у нее самой – то есть овальное правильное лицо с ровным цветом, короткие русые волосы – внешность, из которой можно вылепить все, что угодно: от кисейной барышни до Клеопатры. Плюс ко всему – мягкие манеры в жизни и, что добавило еще очко в ее пользу, абсолютная неделовитость: казалось, Ольга стремится лишь играть, и играть хорошо, а технические детали ее не волнуют. В смысле игры придраться тоже было не к чему: начитанная и глубоко чувствующая, Ольга таинственно угадывала даже скрытые замыслы автора и уважительно ориентировалась по ним, не обращая никакого внимания ни на главрежа, ни на Лёру – и выходило хорошо. Лёре всегда импонировали независимые люди – при том, конечно, условии, чтоб из их независимости выходило что-то путное – поэтому она и не стала точить на Ольгу зуб за непокорность, понимая, что такое приобретение – находка для театра. Дура-Лёра даже стоя аплодировала Котовой вместе со зрителями на ее пробном спектакле, где сама занята не была. В тот-то день она и совершила очередную крупную жизненную ошибку, постановив: принять безоговорочно.

Спустя пару месяцев Лёре показалось что-то странное: без видимых причин Марлен Васильевна вдруг стала проявлять необычную норовистость, выскальзывать из рук. Лёре не нужен был контроль сам по себе, она с удовольствием перевалила бы половину забот на чьи-нибудь плечи – но это должны были быть плечи единомышленника. Среди труппы таковых не нашлось – все норовили лишь урвать да слизнуть, а воз везти – увольте. Утрата же контроля над «хозяйкой» театра означала крах всего. Отвергнув по капризу Лёру, Марлен Васильевна в месяц развалит то, что кропотливо создавала Лёра семь лет – и театр превратится в балаган, никому не нужный и смешной…

Заметив вольности Марлен, Лёра мысленно оглянулась назад с целью понять, когда и что она упустила – и ахнула: все началось с приходом Ольги! Стало быть, за спиной у нее, Лёры, идет незаметная стряпня неизвестного блюда, и шеф-повар, несомненно, Котова. Осторожно начала Лёра выведывать и выспрашивать. Коллеги, еще не раскусившие, что власть меняется, охотно ее просвещали. Через неделю перед Лёрой нарисовалась определенная и жуткая картина.

Оказалось, Ольга тесно подружилась с Марлен Васильевной, часто у нее бывает и приглашает к себе. Лёра и сама так делала, но Ольга пошла дальше: она говорила с несчастной стареющей женщиной не о театре и его заботах, как всегда делала Лёра, а ненавязчиво подъезжала к ней с другой, уязвимой, стороны, до которой Лёре никогда не было дела, да и времени не хватало. Оленька Котова часами вела с Марлен Васильевной трогательные беседы «за жизнь», внимательно выслушивала ее нехитрые жизненные перипетии, давала советы по здоровью, отвела с какой-то болячкой на консультацию к знакомому врачу… Лёре, честно говоря, было глубоко наплевать на Марлен-Васильевнин остеохондроз – мало ли, у кого где дергает, а вот Олечка озаботилась подарить ей ко Дню Ангела модный дороговатенький аппаратик на батарейках – и главрежу чудно полегчало… Никогда не являлась Ольга к ней «на чай» без тортика, в театре тоже стелила соломку: то кресло пододвинет, то дверь откроет, а сама скромно отступит на шаг, то кофейку с корицей заварит и доставит в руки… Марлен Васильевна таяла: впервые в ней разглядели человека – да что там разглядели! – заинтересовались и заботятся!

Лёра так выслуживаться не умела: раз совместный их интерес – театр, значит, и общение должно идти в этом направлении, и нечего дружбу разыгрывать, откуда ей взяться-то!

Она впервые растерялась, а Оленька шла и шла по своей укромной тропинке. Маня-костюмерша, как-то раз гладившая поздно ночью костюмы для детского утреннего представления, подслушала разговор в кабинете главрежа – подслушала и добросовестно донесла, как слышала тихий голос с голубиными интонациями, вкрадчиво звучавший из-за двери.

…Марлен Васильевна талантливый человек… Но она человек мягкий. Она сама никому за всю жизнь зла не причинила, и в других не подозревает… Нет-нет, пусть она не подумает чего-нибудь такого… Ольга вовсе не собирается никого лично затрагивать… Но она тут человек новый, и ей сразу бросилось в глаза: некоторые совершенно забыли, кто здесь главный режиссер… Того и гляди, театр другое имя получит, уж не «Марлен», конечно…

Подробностей, околичностей и оговорок Маня не помнила, сказала только: «С лаской подходила, стерва. И тебя с грязью напрямик не мешала. Несколько раз обмолвилась – какая-де ты талантливая, сколько для театра сделала… А по смыслу выходило, что старалась ты с единственной целью: выжить Марлен и все прибрать к рукам официально… Та заглотнула наживку только так! Держись, Лерка, худо тебе теперь придется… Как бы тебя саму не выжили – после всего-то, а?».

Лёра задрожала: если теперь Ольга не мытьем, так катаньем займет ее место, то поверженную соперницу рядом не оставит. Послушная воле новой любимицы, Марлен Васильевна в два счета выпрет Лёру за дверь – и будет гордо думать при этом, что сама ловко разоблачила изменницу.

Ситуация оказалась такой новой для Лёры, ни разу за семь лет в театре не столкнувшейся ни с интригой, ни с закулисной подлостью – настолько хорошо она все контролировала – что теперь у нее просто опустились руки. Она знала, как обновить репертуар, какие точно декорации потребуются к следующему сезону, кто где должен стоять на сцене и как ублажить зрителя в антракте, чтоб не сбежал раньше времени – но понятия не имела о том, как бороться с предательством.

Худшие опасения подтвердились уже на следующий день: Марлен впервые резко и нехарактерно грубо оборвала ее на дневной репетиции, употребив слово «Забываешься!» – а Оля Котова потупила глаза: Лёре стало ясно, что слово это именно она вложила в уста простодушной режиссерше. Вдобавок, Лёра оказалась дискредитирована перед всей труппой: теперь только совершенный ежик не мог догадаться, что ее влиянию и власти пришел конец…

Валерия пережила в октябре скверные дни. Она сидела дома под предлогом высокого давления, но, чувствуя, что она теперь в опале и общение с ней чревато немилостью в театре, ни один человек из труппы – из тех, которым она