История одной апатии - Сергей Переверзев Страница 17

Он поэтому, кстати, считался сторонником пропаганды так называемого искусственного интеллекта. Хотя его собственный интеллект был натуральным и пропагандой Андрей Викторович не занимался. Он просто как-то случайно вроде бы согласился с одним рассуждением.

В одной из многочисленных организаций, в которых он волею судеб работал, существовал айти-директор. Отвечал этот директор в основном за то, чтобы у генерального директора работал ноутбук, и потому много размышлял. По большей части вслух.

– Вот, – как-то после заседания правления порывисто сказал он Андрею Викторовичу, усаживаясь рядом, – интересуешься?

И пододвинул к Андрею Викторовичу свой ноутбук с открытой статьей на «Хабре».

– Почитай-почитай, про нейронные сеточки рассказывают.

От нетерпения он даже перебором стал стучать пальцами по столу, ожидая, пока Андрей Викторович дочитает.

– Читал? Ух ты! И что думаешь?

– Все-то ты молчишь. А я вот думаю, что фигня все это. Смотри, буду размышлять последовательно. Искусственный интеллект программируется. Так? Так. Программирование – это математика. Так? Так. Получается, если искусственный интеллект возможен, то человек – это просто большой калькулятор. Так?

– Почему так? Как раз не так. Не буду я с этим соглашаться.

– Вот тебе все равно. А ведь это не так. Если люди – это большие считалки, зачем тогда жить?

– Что значит «не живи»? Ну тебя с твоими издевками.

Вот так Андрея Викторовича стали считать поклонником искусственного интеллекта.

Он не считал себя калькулятором, так же как и не считал себя чем-то лучшим, чем калькулятор. Даже небольшой. Что тут такого? Ему было все равно.

Если человек и был бы калькулятором, то представлялся он тогда Андрею Викторовичу чем-то вроде мощного поисковика с неплохим интерфейсом. И вот с детства этот поисковик что-то ищет и улучшает свой интерфейс. Часть из того, что нашел, он применяет, а часть ему не пригождается. Обычная усреднялка опыта, просто усредняет она не средним арифметическим, а используя то, что этот умник назвал нейронной сетью. Нормально.

А если это не так, то тоже нормально.

Об этом бессмысленно всерьез задумываться, потому что сам вопрос не имеет смысла. Ведь искусственный интеллект – это очень просто, а настоящий интеллект – это слишком сложно. Что о них думать-то тогда?

Но если из настоящих интеллектов кто-то и был ближе всех к искусственному, боюсь, что это был сам Андрей Викторович.

И вот у Андрея Викторовича появилась проблема. Его естественный интеллект заинтересовался словами Даши. Да что там словами, он, похоже, заинтересовался самой Дашей. А его искусственный интеллект не знал, что с этим делать.

Он глядел на Дашу, которая приходила потихонечку в себя, попивая капучино. И размышлял.

Он начал, естественно, подсчитывать, нужно ли вспоминать человека, которого он больше никогда не увидит. Конечно, не нужно. Это же очевидно. И он решил не вспоминать, где он видел Дашу. Но вдруг взял да и вспомнил.

Хуже. Он вспомнил, что да, ее зовут именно Дашей.

Ее начальника вспоминать еще более бессмысленно. Тот вообще умер. Но Андрей Викторович вдруг взял да и вспомнил его тоже.

Было похоже на то, что его искусственный интеллект давал сбой, а настоящий чуть ли не решил воспрять.

Тогда он решил подсчитывать что-нибудь другое.

Сначала он предположил, сколько мог бы получать директор апатитского филиала. И пришел к выводу, что немного. Хотя смотря с чем сравнивать.

Потом он подсчитал в уме, сколько времени заняло бы заменить его другим.

Тут он, кстати, вспомнил совещание целиком. Так бывает, когда повторяешь в точности какое-то действие.

А потом он стал подсчитывать, сколько могут стоить похороны вообще и, в частности, похороны в Апатитах. Его предположение состояло в том, что похороны в любом случае должны стоить дорого. Как минимум для апачей.

Апатинян.

Апатитцев.

Он спросил Дашу про родственников.

Спросил и, возможно, впервые в жизни не стал подсчитывать результаты ответа, а задумался. Да, задумался, ведь живая мысль отличается от подсчетов хоть чем-то.

Задумался он так.

Точно. Месяцев шестнадцать назад он присутствовал на совещании. Обсуждали вопиющий случай.

Отцы гуляли с маленькими сыновьями по морозу, и все это вылилось в такое вот приключение. Кто-то на совещании даже вроде бы произносил слово «дебилы».

Андрей Викторович точно не помнил, к кому это слово применяли. То ли к отцам, то ли к сыновьям, то ли к руководству апатитского филиала.

Видимо, все-таки к отцам. Сыновей никто не знал. А руководство апатитского филиала так давно и уверенно называли апачами, что вряд ли стали бы переименовывать.

Сами обстоятельства очень легко нарисовались у всех в воображении.

Отцы усадили одиннадцать сыновей на одиннадцать санок и привязали задние санки к передним, а передние привязали к фаркопу «Субару Форестера», куда забрались сами, впятером.

Естественно, все это делалось для удовольствия сыновей и по их многочисленным просьбам.

В этой задачке Андрей Викторович еще, помнится, пытался найти решение под стать олимпиадному. Сколько же сыновей привел каждый отец?

В первую очередь он предположил, что, раз мужчины собрались с детьми, значит, каждый из них отец. Вряд ли кто-то из них пришел на сборище отцов с сыновьями в одиночестве в минус двадцать семь градусов в городе Апатиты.

Затем он предположил, что вряд ли в городе Апатиты кто-то обзавелся четырьмя сыновьями. Удачливая семья точно засвистела бы в газеты.

Значит, на сходку пришло четыре отца, у каждого из которых было по два сына, и еще один пришел с тремя. Кто же из них?

Посмотрев в зарплатные ведомости всех участников инцидента, благо на совещание их кто-то принес, Андрей Викторович подумал, что это, скорее всего, водитель «Субару Форестера».

Потому что, предположил Андрей Викторович, только отец трех сыновей с такой зарплатой мог предложить привязать всех детей к машине и хорошенечко разогнаться.

Надо сказать, в этом решении очень много предположений. И оно скорее является догадкой, а не решением.

Но Андрей Викторович угадал с удивительной точностью. Отец трех героических мальчуганов даже называл их шибздиками и очень любил свою новую подержанную японскую машину. Больше любить ему было нечего вроде бы.

А дальше произошло все так.

Караван из санок занесло на повороте, и он, выгнувшись дугою, сломался о фонарный столб. «Субару» с тремя шибздиками поехала дальше. А хвост состава оторвался, и пацаны кучей налетели друг на друга.

Машина с запотевшими стеклами, набитая пятью мужичинами с бородами, уехала в метель, волоча за собой трех мрачных шибздиков, которые привязали себя к санкам, потому что делали все надежно. И санки у них были надежные. И веревки. Вот и продолжили они свой путь, сливаясь с поземкой.

Оторвавшиеся