Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова Страница 22

Жоффр была увешана афишами знаменитого артиста. Всем известный, всеми любимый. Кумир русских. Он пел об их судьбе, об их тоске, об их надежде. Публика встречала и провожала его овациями. Театральные служители не успевали подносить к сцене роскошные корзины цветов. Артиста одаривали букетами, дорогими портсигарами, деньгами. Дамы в порыве восхищения снимали с себя браслеты и бросали на сцену, восхищались его стройной элегантной фигурой в черном фраке, белой крахмальной сорочке, сливавшейся с природной белизной его лица. В каждом состоятельном русском доме звучали его пластинки. Но Лео не повел Анну на его концерт — он повел ее в ресторан певца, где тот не только исполнял свои песни, но и в перерывах между выступлениями выходил в зал поговорить с гостями. Он был большим ценителем женской красоты, и Лео как влюбленный муж был уверен, что такой человек не сможет не заметить Анны. И готовил ей сюрприз, предвкушая свое торжество.

Белые скатерти, маленький уютный зал, кружащий голову полумрак, в котором скрипка слышна особенно. Она то пела, то плакала, как раненный в сердце человек, то голосила пронзительно и тоскливо, замирая на высоких нотах. Дав гостям послушать скрипку, на сцену выходил сам певец. В ресторане он не давал концерт, а пел по заказу. Из разных концов зала публика выкрикивала названия песен, и певец, сделав знак рукой, что согласен с выбором, что с удовольствием исполнит, приняв эффектную позу и немного постояв, словно в раздумье, начинал петь. Анна, всматриваясь в его лицо, вслушивалась в каждое слово, следила за легкими движениями рук. Все это: и слова, и движения рук, и тембр голоса — падало ей на самое ее сердце:

Там шумят чужие города,

И чужая плещется вода,

И чужая светится звезда.

Артист, стоя в самом центре эстрады, словно гипнотизировал слушателей:

Надо жить — не надо вспоминать,

Чтобы больно не было опять

И чтоб сердцу больше не кричать…

Гости слушали замерев. Песни певца возрождали в памяти пережитое, уже присыпанное мертвенной пылью, но больное, тяжелое. Какие-то забытые картинки рождались в памяти, обгоняя, обрывая друг друга, вызывая едкую сладкую печаль.

А когда закончил, поднялась буря аплодисментов.

— Изумительно! — не выдержала чувств Анна. И голос ее дрогнул от сердечного волнения, перехватившего горло. — Так точно и так красиво! Изумительно!

Она была так переполнена чувствами, что не могла спокойно сидеть. То крепко сжимала Лео руку, то хлопала в ладоши, то бралась за бокал с водой, то принималась повторять последние строчки, особенно поразившие ее:

— И чужая радость и беда, и мы для них — чужие навсегда![8]

Делая особое ударение на последнем слове — навсегда!

Лео следил за ней с улыбкой, но и с тревогой. Такой бурной реакции от своей сдержанной жены он не ожидал. Потребуются усилия, чтобы переломить ее настроение.

Наконец, певец оставил гостей. И Лео, видя глаза Анны, в которых стояли слезы, стараясь отвлечь ее, принялся весело описывать свои приключения в Японии в последней его поездке:

— Представь, Анна, меня встретил японец. Был он в европейской одежде… Знаешь ли, дорогая, что такие русские, как ты и твои родители, учили японцев, как носить новую одежду, как переодеться из кимоно в костюм и переобуться с колодок в башмаки? Не улыбайся, не улыбайся… Учили умению шнуровать ботинки, завязывать галстук… Так что по его виду я понял, что он человек богатый. Да к тому же немного говорит по-французски. И вот тут начались мои мучения. Он мне говорит, что у него есть замечательная знакомая. И начинает ее расхваливать… Такая красивая, такая чистая, вся в шелке и недорого… Я говорю, что мне не нужно дам, ни дорогих, ни дешевых, я хочу отдохнуть. А он, будто расстроился, загорячился и настаивает посмотреть… Что делать, иду следом за ним и думаю, что увижу сейчас гейшу в красном кимоно с широким поясом и причудливым бантом сзади… Я же француз… Даже вспомнилась фарфоровая кукла дамы в кимоно с изящно оттопыренными пальчиками, с пышной прической, украшенной цветами… Поднимаемся по лестнице, а мой провожатый все говорит о шелке, о чистоте. А когда подошли к двери, он распахнул ее и сказал:

— Это недорого и чисто, и вся в шелках.

И указал на стены, обитые шелком… Только тут я понял, о чем он мне говорил и отчего почти бранился за мои отнекивания…

Анна рассмеялась над рассказом Лео неожиданно легко, весело, по-детски морща нос и, не сдержавшись на последних его словах, даже прыснула от смеха в бокал с водой. Лео всегда нравилась ее веселость и заразительный, без оглядки, смех. Он залюбовался ею, как художник любуется своим полотном, и уже позабыл о своей идее, что певец, этот ценитель женской красоты, обязательно должен заметить среди гостей его жену. Теперь он рад был быть с ней наедине и вдосталь погреться в лучах их молодого счастья.

Певец подошел к их столику неожиданно, оборвав на полуслове Лео, с ласковой улыбкой, согнувшись пополам, поцеловал Анне руку.

— Я видел, мадам, как вы были взволнованы, растроганы моими песнями. Могу сказать точно — кто много перенес, пережил немало утрат и ужасы скитаний, мучений в тесных улочках города, тому понятно все, о чем я пою… Но полно. Судя по всему, вам нет теперь нужды плакать. Вы так пленительны, словно сошли с картины Ватто! Но нет, гора-аздо, гора-аздо лучше его красавиц…

Певец мельком взглянул на Лео и, словно только заметил, протянул ему для рукопожатия два пальца, но тотчас отвернулся, продолжая осыпать Анну комплиментами…

* * *

Возвращались уже по темным улицам, наперебой восхищаясь удивительно звездным небом. Лео, вспоминая протянутые ему певцом пальцы, смеялся:

— Если бы не его восторг тобой, Анет, я бы с большим удовольствием подал ему в ответ половину пальца. Но не решился… Я понимаю, что он не хотел видеть мужчину подле такой красавицы, но предложить два пальца человеку, выбравшему в его ресторане дорогие блюда, слишком мало и слишком невежливо… Все же мне нужно было дать ему половину пальца…

— Как это возможно дать половину пальца? — откровенно удивилась Анна.

— Да вот так, — Лео небрежным движением показал обыкновенный кукиш. И резко тормознул, едва свернул к воротам затаившегося в темноте в ожидании их особняка.

Круглая оранжевая Луна не в силах была осветить дорожку к дому через старый, разросшийся сад. Шли, чуть спотыкаясь, держась за