Умалишенный - Николай Иванович Наумов Страница 3

Среди членов пробежал смех.　

— Что же еще голова делает противузаконного, а? — снова спросил его губернатор.　

— А разве этого мало, чего я насказал? — с иронией спросил в свою очередь Дехтярев.　

— Может быть, ты еще что-нибудь знаешь?　

— Знаю!.. Я много про него знаю. Я, брат, знаю, где и деньги те лежат, которые морошкинский староста потерял! За што вот мужика разорили, а? Спроси-ка?　

— Кого ж спросить?　

— Меня… я тебе до слова все выпишу, как дело было: прошлого года о масленой, скажу тебе, морошкинский сельский староста Тит Мироныч Березников привез сдавать в волость деньги, девять сотен рублев, што собрал с крестьянства подати. Ладно! Не надоть утаить пред тобой, што этот самый Тит мужик бы по всем статьям был праведный, коли бы не любил, грешным делом, со штофом лобызаться! Ну, приехал он и говорит голове: прими, Федор Игнатьич, деньги, так, говорит, они словно камнем на душе лежат, скорей бы сдать их; а голова и поет в ответ ему: повремени, куда спешить, делото теперь празднишное, пойдем-ка лучше ко мне, говорит, в блины около сковородок поиграем. И пошли это, голова, Тит, писарь да еще человека два сподручных. Долго ль там они в блины играли, не скажу тебе, только Тит захмелел и свалился. А голова, как Тит-то очнулся наутро, и зовет его в волость деньги сдавать. Пришли. Хватился Тит денег — в одном кармане нет, да и в другом — пусто, и заметался туда, сюда, денег и след простыл, да так, брат, и посейчас мечется, ищет их.　

— А как же деньги — в казну внес кто-нибудь?　

— Тит и заплатил, до копеечки выложил. Продал скот, скарб[2], какой был, в долги въехал на сажень выше росту, да… а теперь по миру ходит!　

— Ты сказал, что знаешь, где лежат эти деньги?　

— Знаю! У головы с писарем.　

— Почему же ты думаешь, что у них именно, а?　

— А где же боле-то?.. Ведь Тит-то у головы в доме спал. Неуж со стороны человек пошел бы в дом головы мужика обворовывать, а? Он с писарем и обделал все дело, на чего-нибудь ведь и писаря обстраиваются! Из нашей волости уж двое писарей в купцы вышли, да и третий, брат, не сегодня-завтра за прилавок сядет. У нас, брат, лафа тому жить, кто совесть потерял и объявки о розыске ее не сделал. Верь! А про это што ты скажешь? — снова начал он. — Лет пять уж будет теперь, ездил по нашей волости купец с товаром и, сказывают, денежный, ездил, ездил, да куда-то туда Бог его занес, што и не выехал! Только уж когда снега стаяли, так ноги его из-под ракитова куста на белый свет выглянули!..　

— Замерз или убили?　

— Без головы оказался! Головы-то так и не нашли, а только по обуви да по платью признали его. Ну, следствие сейчас, суд пошел! Мало ли тогда, милый, мир-то встряхивали! Искали, искали, никого повинных не нашли, так в воду дело и кануло. А уж потом, братец, года через три время, то у головы штука ситца проявится, то у писаря, и не простого ситчика, а такого, какой у купца того примечали, а у головы опосля еще и уздечку спознали и хомут, какой на лошади у купца того был. Ну, чего ж, пошептались об этом на миру, пошептались, да и махнули рукой. Вот, брат, какие дела-то у нас делаются. Умные-то люди их видят, да молчат, а дураки-то, как я, благовестят! Ну, вот и нелюбо, за это вот и посылают лечить, чтоб лекаря ума подбавили, штоб знал мужик, про чего ему говорить и про чего молчать!..　

— Ты все это и выводил перед обществом? — спросил его председатель.　

— Как на ладонке выкладывал!　

— За это тебя и секли?　

— Не-ет!.. За это меня в неразумные произвели да лечить прислали! Снизойдите, господа честные, явите мне милость; курить я свычку имею, а меня, слышь, когда схватили да повезли на ваш суд, так што есть зипунишка-то не дали почище надеть, сапогов-то покрепче. В какой рвани был, в той и прислали, руки-то скрутили мне, посмотри, до синих рубцов (и, сбросив с правой руки рукав полушубка, он засучил рубаху и показал синевшие на руках следы от веревок); дайте мне двадцать копеек — табачку купить, справлюсь, Бог даст, отдам.　

Один из членов достал из бумажника три рубля и подал их Дехтяреву.　

— Много этого, куда мне столько… мне бы двадцать копеек за глаза! — произнес он.　

— Возьми, возьми!..　

— Ну, дай тебе Бог здоровья! — ответил он, поклонившись. — А это, слышь, никак, еще впервой на свете, што чиновник мужику денег дал, а то все боле мужики чиновников ими снабжали!.. — с иронией произнес он, держа в руках ассигнацию.　

Губернатор засмеялся в ответ на выходку Дехтярева, среди членов тоже пробежал смех. Дехтярева увели. Комиссия признала его совершенно здоровым, или, как сказано было в акте, «вполне владеющим умственными способностями»; только один из военных врачей, все время наблюдавший за ним, утверждал, что он умопомешанный. По распоряжению губернатора была назначена особая следственная комиссия для производства дознания по выводам Дехтярева, а также удостоверения о личности самого Дехтярева и обстоятельствах, вызвавших зверское обращение с ним сельских властей и общества.　

Дехтярев был сильно обрадован известием, что он поедет домой вместе с членами следственной комиссии. Во всю дорогу не покидало его веселое настроение, он потешал казаков, с которыми ехал, своими прибаутками, и часто пел. В памяти его был неисчерпаемый запас песен, и большинство их, по-видимому, были его собственного творчества. Об этом можно было судить по их сатирическому складу и по тому, что в них воспевалась общественная бездеятельность и неурядицы сельской жизни; меткими чертами обрисовывались волостные начальники, судьи, писаря, иногда в них звучали меланхолические ноты, особенно когда воспевался какой-нибудь бедняк, задавленный горем и общественными нападками.