циклонную ограду, на что теперь уже не способен, равно как перескакивать через счетчики на автостоянке или подтянуться сто раз на одной руке. Боже мой, тело сначала кальцифицируется, а потом рассыпается. Через несколько мгновений меня подсадил инженер-химик, который сначала очень методично провел допрос. Где чемодан? Украден. Хорошо. Чем занимаешься? Работаю в фирме по сносу зданий, которая сокрушает старые дома. Работа тяжелая? Да, двенадцатифунтовая тачка обычно тяжелая. Платят хорошо? Да, четыре доллара в час. Тогда он говорит, профсоюзы слишком далеко, слишком далеко, слишком далеко зашли. А вы сколько заколачиваете? Не твое дело. А. Интересно, куда зашли все эти профсоюзы? Потом говорит, было бы в машине радио, послушали бы музыку или футбол, только машина служебная. Я говорю, надо создать профсоюз и потребовать радио. Умник, буркнул он. И, словно по обязанности, принялся излагать историю своей жизни, – восхождение по служебной лестнице на мыльной фабрике в Цинциннати, трое детей, имущественные и подоходные налоги истинный грабеж. Был на конференции в Сан-Франциско, где давали настоящий бал, я имею в виду настоящий бал с прекрасными высокооплачиваемыми проститутками. Вам, богачам, кругом везет, признал я, готовясь ехать, усаживаясь на чек задницей. Господи Боже мой. Мы ведь тяжело трудимся, пар надо спускать; Богом клянусь, в сущности, мыло имеет большое значение. Умываться хорошо, думаю я про себя. Он вздохнул и спрашивает, много ли у меня подружек. Только одна, говорю, ждем до свадьбы. Не хочу завязывать бесцельную беседу о сексе. Накатывает дремота, уже не зябко в мокрой одежде, которая высыхала на солнце, светившем в ветровое окно. Она представляется в странном виде – похожа на птицу и превращается в птицу, вертит и дергает головой в разговоре. Трусики туго набиты перьями, груди разрослись, слились воедино, брюшко мягкое. Мыловар дальше рассказывает, в Цинци погода дождливая, рассуждает о спорте в целом, потом мы долго спорим о фермерском паритете. Снова думаю о ней; кого первым увижу; надо спрашивать Барбару, мой ли это ребенок, или вообще уклониться от встречи. Девушки из Луизианы и Миссисипи, приезжая в Нью-Йорк, без всяких раздумий завязывают неразборчивые связи. Наверно, нуждаются в теплоте после строгой жизни дома, хорошей школы, денег, а в столице у них остаются лишь деньги, инстинктивное обаяние и отсутствие цели. Мыловар меня высадил в Харрисберге, хоть мне было известно, что он едет дальше. Ох уж эти бизнесмены хреновы, хорошо бы обладать такой же уверенностью в себе. Допытывался, балуюсь ли я «дурью». Конечно, конечно, и часто. Ну, говорит, я химик, скажу тебе, это истинный бич. Бич, хорошее слово, признал я, однако подумал, ты-то делаешь мыло, не шило. Я руководящий работник, объявил он, работаю в центре города, а завод в пригороде. В Харрисберге меня всего через полчаса подсадил молодой человек с пачкой «Лаки», закатанной в рукав футболки, с вытатуированным на предплечье орлом. Для беседы у него слишком громко работало радио, заговаривал он лишь во время ежечасных новостей. Только что демобилизовался с флота, сообщил, что все женщины в Норфолке, штат Вирджиния, заражены гонореей, но если поехать в Ричмонд на выходные, можно переспать со славненькой деревенской девчонкой. Я никогда не был в Ричмонде, а во время разговора все больше верил, будто был, соглашался с ним, добавлял свои собственные непристойные прикрасы. Позже вечером, когда доехали до Стейтен-Айленда, понадеялся когда-нибудь побывать в Ричмонде, встретить свежую деревенскую девушку, не похожую на толстоногих плоскозадых свинушек из Норфолка.
На Стейтен-Айленде я сел в автобус, который шел через весь остров, немного выпил в городе, направился к парому. Бармен спросил, не из Флориды ли мой красивый загар, нет, говорю, просто работал на воздухе там, где почти всегда светит солнце. Он умудрено кивнул. Парома прождал почти час в пещерном терминале, косясь одним глазом на компанию негров, жутко пьяных, однако смеявшихся, и на двух угрюмых молодых людей с тестообразными физиономиями, которые сверкали друг на друга маленькими глазками, воткнутыми в лица-пиццы. При посадке я сразу поднялся по трапу, остановился у поручней, наблюдая, как удаляется слабо освещенный остров, потом ушел на нос, глядя на медленно приближавшийся Манхэттен. Какая черная-черная вода под нами. У меня мало веры в способность любого плавучего средства плыть. Сколько лет этому судну, сэр, на котором я десятки раз бывал с той или иной девушкой? В первый раз с той, с которой жил и которой рассказывал, что в тот день в обеденный час видел настоящего писателя: Олдос Хаксли, высокий, костлявый, с туманным взглядом, стоял на углу Пятьдесят седьмой и Пятой, с молодой девушкой, державшей его за руку. Очень хорошенькая молодая девушка; я следовал за ними по Пятой, откуда они свернули на Пятьдесят третью, зашли в Музей современного искусства, а у меня денег не было на билет. Хотелось подслушать разговор, посмотреть, будет ли он говорить остроумные вещи, как в «Желтом Кроме», в «Контрапункте», во всех прочих книгах про молодых людей моих лет, души которых – «тонкие мембраны». В последний год учебы в средней школе я воображал себя таким юношей с добавлением немалой доли Стивена Дедала[66] для букета гарни. От сопливости и самодовольной ограниченности меня спасло только полное усвоение Уитмена, Фолкнера, Достоевского, Рембо, потом Генри Миллера, который, подобно постоянному переливанию крови, питает отвращение к меланхолии. В восемнадцать – девятнадцать лет читаешь скорее для укрепления, чем ради удовольствия. Натянул веревку в своей комнатке, повесил два портрета: Рембо и желтоватое графическое изображение Достоевского с высоким круглым лбом, как бы вместившим все человеческие страдания и радости, ликующим и одновременно скорбным. Только ведь юные годы всегда отданы собственно жизни, а если ты моешь посуду, работаешь мотыгой, копнишь сено, дела насущные затмевают высокую литературу. Для чужака из внутренней части страны, впившегося зубами в первый горячий сэндвич с пастрами в магазинчике деликатесов, это невероятное чудо. Почему дома такую еду не готовят? Львы перед библиотекой кажутся необычайно величественными; только подумать, что мне разрешается бродить по своему усмотрению в библиотеке, где я увидел рукопись Китса. Поистине золотой город, думал я. И роскошь первой марихуаны в темном углу в «Пятачке», где играл Пеппер Адамс с Элвином Джонсом, исполняя тридцатиминутное соло на барабане, бурча и без конца потея в синем костюме, пока тот не становился черным. В восемнадцать я плохо что-либо усваивал, шатался вокруг в мечтательном ошеломлении городом.
Теперь, через два года, город выглядел с парома, подходившего к Бэттери, плоским, рисованым, калькой на горизонте, источающим грязный гной и холодное зло. Никаких обещаний, никакого будущего.
