По линии матери - Александр Снегирев Страница 40

Утром на следующий день я был сам на ОП батареи, проверял работу огневых взводов, Иванов уже стоял на посту, [я] одобрительно на него посмотрел и сказал “молодец”, он мне отрапортовал: “Служу Советскому Союзу”. Мой заместитель и политрук сильно беспокоились, что Иванов нас может подвести. Я спустился к себе в хатку позавтракать, вдруг вбегает солдат и сообщает, что на ОП батареи – нач<альник> артиллерии и ком<андир> полка. Выбегаю на бугор и вижу: начарт армии и командир полка стоят невдалеке от ОП батареи, Иванов их не подпускает к ОП, он ещё не знал [их] в лицо и сообщил дежурному, что на ОП “посторонние люди”. Я подбегаю и докладываю о состоянии дел на батарее. Мы входим на огневую, Иванов замечательно приветствует их по-ефрейторски, это ещё больше впечатляет начальство, а когда начарт армии обращается с каким-то вопросом к Иванову, то последний говорит, что часовому на посту разговаривать не разрешается, это увеличивает впечатление, начарт говорит, что присутствующие комполка и комбатареи разрешают нам поговорить, и он задаёт несколько вопросов товарищу Иванову, последний отвечает вполне удовлетворительно и на последний вопрос, победим ли мы фашистов, отвечает, что разобьём в пух и прах. Начарт его благодарит, Иванов отвечает: “Служу Советскому Союзу!” Иванов как бы народился заново, из подносчика снарядов впоследствии стал отличным наводчиком орудия.

В конце декабря 1941 года дивизия проводила боевую операцию по освобождению населённого пункта в непосредственной близости от Белгорода. Основной гарнизон противника, конечно, находился в Белгороде, а занятые им населённые пункты, на юге – Шебекино, Маслова Пристань, на востоке – Ястребово, Мясоедово, на севере – Гостищево, Сажное – это было как бы боевое охранение основного гарнизона войск, чтобы он мог спокойно отсиживаться на этом трамплине для будущего прыжка.

В последних числах декабря уходящего 1941 года командование дивизии решило освободить два НСП: Мясоедово и Ястребово. В этой операции принимала участие и наша батарея. Был сильный предновогодний мороз, 28–30 градусов, мы ещё полностью не получили зимнее обмундирование, но всех нас согревала одна мысль, что мы должны будем уничтожить врага и освободить два НСП. Операция началась во второй половине дня, с наступлением темноты Мясоедово было освобождено[73] и бой завязался на северной окраине Ястребова. Ночью противник оставил Ястребово, уведя с собой взрослое население. [От того], что увидели солдаты в Ястребове после ухода фашистов, даже сейчас стынет кровь. Немцы выгоняли взрослое население, дети бежали за своими родителями, так вся дорога по деревне была усеяна детскими трупиками, стреляными, а больше с размозжёнными головками. Это значит, их били прикладами винтовок или ещё чем-то тяжёлым, но дети всё же бежали за родителями, а выйдя за деревню, [поняли, что] никого уже не было. Глухая, сильно морозная ночь. Ребятки сели в кучечки, видимо для тепла, в таких позах все и помёрзли, как кочанчики, одеты и обуты были кто в чём, кто-то в материной кофте, а другой только обёрнут шалью, на одной ноге ботинок, на другой – валенок или какой-то опорок, то есть то, что скорее всего попадалось под руку.

Во время проведения операции генерал Горбатов[74] расположился прямо в поле около копёнок, проверив готовность всех участвующих. Он без особой суматохи и нервозности дал команду началу операции и совершенно спокойно руководил проведением намеченной операции. И получилось, как при хорошо сыгранном оркестре и при хорошем дирижёре. Если бы в начале войны вместо Афанасьевых, Шаровых и им подобных были Горбатовы, наши потери были бы значительно меньшими при всём преимуществе противника. НП организовали на опушке, слева, восточнее Шебекина. Новый 1942 год встречали вместе с рабочими и служащими сахарного завода.

Первая половина 1942 года

В один из первых дней января к нам на батарею приехал командир дивизии генерал Горбатов, это было необычно. Почему? Потому что командир полка майор Манило на батарее был всего один раз, да и то с начальником арт<иллерии> армии, а тут вдруг сам командир дивизии. Он поздоровался со мной и говорит: “А мне сказали, ты цыган, лошадей воруешь”. Я ему отвечаю, что я есть самый потомственный русак и что на меня напраслину наговаривают. Он приказал познакомить его с личным составом батареи. Во время беседы донёсся из конюшни крик. Оказалось, один ездовой чистил лошадь. В переднем уносе[75] у него был один жеребец по кличке Перец, лошадь строптивая, с бешеным норовом. Когда мы зашли в конюшню, то увидели такую картину: ездовой крадучись, из-за станка чистит Перца скребницей, а Перец не только ногами, но и зубами норовит поймать ездового. Генерал хорошо отругал ездового за то, что он боится лошадей, взял у него скребницу, вошёл в станок, Перец покосился одним глазом, генерал толкнул его под бок скребницей и начал от холки и до хвоста с усилием чистить. Перец покорно стоял, а генерал приговаривал: “Вот как надо чистить лошадь, чтобы она чувствовала, что её чистят, и чтобы ты чувствовал, что лошадь чистишь, а ты обрядился – фуфайка, шинель, ты бы ещё ушанку распустил, сейчас же сними шинель и заходи в станок, я посмотрю, как ты будешь чистить”.

ОП батареи мы заняли в балочке на северной и северо-восточной окраине Кривцова. День клонился к своему концу, принесли обед, я спустился с потолка, чтобы поесть, только начал обедать, вдруг слышу, разведчики кричат: “Танки!” Буквально взлетаю на потолок и вижу: действительно из Гостищева вышли около пятнадцати танков, сзади их движется пехота. Пехоту отсекли от танков, а вот поставить заградительный огонь перед танками не смогли. Наша пехота оказалась зажатой между танками и гарнизоном противника, который находился в Сажном. Приказываю выкатить орудия на прямую наводку: хотя расстояние около четырёх км, но чтобы наводчики и орудийные расчеты видели своими глазами танки. Продолжаю вести огонь, один танк остановился, явно подбит, но остальные движутся, сея кругом смерть. Подбит ещё один танк, но у нас на батарее очень мало снарядов. Танки противника дошли почти что до самой юго-восточной окраины Сажного, т. е. они прошли через весь боевой порядок нашей пехоты, потом взяли на буксир подбитые танки и двинулись обратно в Гостищево. Мы увидели ужасную картину: некоторые танки останавливались, из них вылезали солдаты, обливали бензином, видимо, легкораненых наших солдат, лежащих на снегу, и зажигали. Невыносимо было видеть эти живые факелы, катающиеся по снегу или ползущие и бегущие в кусты.

Наша батарея находилась на