У нас отняли свободу - Трейси Чи Страница 62

Однако мы движемся. Еще на ярд вперед. Еще на дерево вперед. Мы движемся.

Ребята получают раны, мелкие санитар залатывает, потому что назад пути нет. Можешь идти – остаешься на передовой. Отчасти потому, что это твой долг. А отчасти потому, что наши линии снабжения под угрозой, и половина того, что мы просим – патронов, еды, людей, – до нас не доходит, так что мы не можем покинуть передовую, даже если бы захотели.

Но мы не хотим.

Почему – я не знаю. Это стало какой-то манией. Это не просто наш долг. Это не просто приказ. Мы словно бы выпали из реальности, словно какая-то нить порвалась, и теперь единственное, что нас держит, – наше боевое задание. Двигаться вперед. Еще на ярд вперед. Еще на дерево вперед. Зачем – мы не знаем. Нам не надо знать зачем. Мы просто движемся вперед.

* * *

В первую ночь никто не спит, но нам хотя бы прислали какое-то подкрепление и немного кофе, и мы с Биллом удобно устроились в нашем окопе, развели костерок, натянули палатку для светомаскировки – и тут приходит нас проведать наш новый взводный, лейтенант Паркер.

– Как дела, лейтенант? – Билл предлагает ему кофе, но он отмахивается.

– Как вы тут, ребята? – спрашивает он.

– Хорошо, сэр, – отвечает Билл.

– Как у Христа за пазухой, только за пазуху ледяной воды налили, – добавляю я.

Лейтенант Паркер смеется, словно не слышал эту шутку уже сто раз, хотя, может, и не слышал. Думаю, мы с ним поладим.

– Слушайте, – говорит он, доставая из кармана конверт. – У меня тут письмо на имя какого-то Дэвида Хасимото. Я поспрашивал, и никто не знает, кто это. Думаете, на почте ошиблись?

Я в этот момент отхлебываю кофе и едва не заплевываю им нашего нового лейтенанта, но сдерживаюсь.

– Я Дэвид Хасимото, – говорю я.

Лейтенант поднимает бровь.

– Ты?

– Я, сэр.

– Мне сказали, что тебя зовут Шустрик.

Я пожимаю плечами:

– Это просто прозвище, сэр.

Он отдает мне письмо, окинув взглядом с головы до ног.

– Дэвид, значит?

– Так точно, сэр.

Он снова смеется и качает головой:

– Не похож ты на Дэвида.

Я ухмыляюсь.

– Спасибо, сэр.

Он кивает нам.

– Ну ладно, пойду проверю остальных. Вы, ребята, не высовывайтесь из окопа, берегите себя. Нам завтра еще драться.

– Так точно, сэр, – говорю я.

Лейтенант поднимает полог палатки и выбирается в темноту.

– Черт. – Билл берет у меня кружку, и руки у него так трясутся от холода, что кофе проливается на перчатки. – Я забыл, что тебя Дэвид зовут.

* * *

Письмо – от Кейко. Она пишет, что Сиг нашел новую работу посудомоем где-то в Чикаго. Пишет, что с моими родными все хорошо. Пишет, что ворует фрукты из холодильника в память обо мне. Пишет, что ходят разговоры об отмене запрета жить на Западном побережье, так что все в любой момент могут вернуться домой. Пишет, что скучает по мне. Я как раз перечитываю письмо по второму разу, когда выясняется, что лейтенант Паркер убит при проверке окопов. Еще одного офицера потеряли. Еще одного парня не стало. Я вздыхаю, складываю письмо Кейко и пытаюсь уснуть.

* * *

На следующий день мы натыкаемся на немецкий блокпост, и это вам не шуточки. Целая пехотная рота с преизрядным запасом автоматического оружия, и пока мы от них не избавимся, дальше двигаться не сможем, так что мы с тем, что у нас есть, против вот этих хорошо вооруженных, надежно окопавшихся солдат, и я человек не азартный, но шансы не ахти какие, если только не брать в расчет, что мы с тем, что у нас есть, пять гребаных месяцев выполняли все поставленные боевые задачи и не собираемся останавливаться сейчас.

Ребята приближаются поодиночке, убивают снайперов, выводят из строя пулеметы. Ребята стреляют из гранатометов, из трофейных пистолетов и своих «Томпсонов». Мы с Биллом подрываем пулеметное гнездо толкушкой и запрыгиваем туда, чтобы уложить пулеметчиков. Я достаю одного своим ножом-бабочкой, клац-клац-вжик, и мы двигаемся дальше, мы с Биллом снова двигаемся вперед.

Когда мы с остальным отрядом оказываемся далеко на левом фланге, в подлеске раздается шум. Я даже не успеваю взглянуть в ту сторону, а Билл уже кричит: «Пригнись, Дэвид!» – и сбивает меня с ног, а пулемет строчит над нами. Я падаю на землю, Билл лежит на мне, и он тяжелый, и я сворачиваюсь клубком, а вокруг меня это тра-та-та-та, и я ничего не вижу, кроме веток и перегноя, но потом раздается ба-бах гранаты, и пулемет замолкает.

Пара мгновений уходит на то, чтобы отдышаться.

– Билл? – Я легонько трясу его.

«В порядке». Он это должен ответить. «Я в порядке».

– Билл! – снова зову я.

Я выбираюсь из-под него, и он теперь слишком тяжелый, он не должен быть таким тяжелым.

– Билл!

Но он не отвечает, и когда я его переворачиваю, то вижу, что его везде прострелили насквозь, и кровь идет изо рта, и очков нет, и он уставился в пустоту. Слева от нас дымящиеся остатки спрятанного пулеметного гнезда, впереди остальной отряд продолжает движение, а Билла убили.

– Давай, солдат, – говорит сержант Тамура, ставя меня на ноги. Они словно резиновые. Билла убили. – Нельзя тут оставаться.

Дождь падает на запрокинутое лицо Билла – мы оставляем его на склоне и движемся дальше, вперед, потому что холм надо взять, и сделать это должны мы.

* * *

В тот день мы выигрываем пять сотен ярдов. Жизнь Билла за пять сотен ярдов.

Вечером я сижу, пялюсь на лужу, что копится на дне окопа, – капли падают на землю так же, как падали на мертвое лицо Билла, крохотные нескончаемые капли, – и думаю о том, что он назвал меня Дэвидом. Странно, правда? С тех пор как мы познакомились, он, кажется, ни разу не звал меня Дэвидом, только Шустриком или «тупым котонком»; по сути, последним, что он мне сказал, было мое имя. Я чуть ли не слышу его сейчас, как он говорит, что забавно получилось, он даже не подумал об этом, наверное, это все из-за того разговора с лейтенантом и письма прошлым вечером. Забавно.

Между деревьями что-то движется, и представьте себе, это идет аж командир дивизии со своим флигель-адъютантом. Наверное, хотят осмотреть линию фронта. Наверное, хотят пройти те пять сотен ярдов, что купили ценой жизни Билла.

Они такие чистые. Я именно это замечаю – какие они чистые. Интересно, пахнут они чем-нибудь чистым – кремом для бритья, одеколоном, чем-то таким – или грязью, потом и сыростью, как мы все?

Не знаю, сколько я об этом думаю, но попозже, когда слышатся винтовочные выстрелы