Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов Страница 63

его не нужно вовсе?.. Недоумение, недоумение… Но успели уж обжечь душу угольки его глаз, уже внятен был смысл его догадливого прищуренного взгляда, болючего от затаённой и тоскующей правды, упрямый и уже усталый, так что даже улыбка, широкая и морщинистая, не была самозабвенной, а тоже выдавала настороженный пульс важной и трудной думы… И крупинки жалости остались, и вины. В душе, замечу опять, была только эта жалость. Никаких рассказов-книжек его я тогда не читал; разве слышал о них мельком – да ведь кто же из киношников этим не грешит. А фильмы, где он, всё шли и шли. И настроение соответствующее само по себе затваривалось – ну и помечталось, наверное, вслух, как бы, мол, побывать на его могиле. В разговоре с Гришей. А Гриша и подхватил, подхватил горячо. Один же я, если честно, не поехал бы.

Итак – электричка, наша, утренняя, для ярославцев – легендарная. Под номером 601‑м – туда, а вечером под 602‑м – обратно. Билеты мы купили заранее. И в креслах вагонных всё ещё уточняли план. На Новодевичье – решено. Ещё куда? Ну, на Красной площади, слава богу, бывали. Третьяковку и за два дня не обежишь. Значит, для начала – на Бородинскую панораму. И вот приехали. Вот она, Москва… А погода была – лютая. Конец октября. Ветер, холод, дождь. Из метро надо вылезать, и думается: да вылезать ли? Однако двинулись. И, помню, удивительно было, насколько вовремя проговаривались сами собою те вечные заповеди, необходимые всем странствующим: «Язык до Киева доведёт…» Спросили вот, как добраться до панорамы Бородинской – и добрались. У отвесной стены здания встали, как водится, в очередь. Надежды питали, ибо она, очередь, невелика была. Наши шляпы широкополые заменяли нам отчасти зонты, только иногда надо было голову вперёд наклонять – чтоб вода струйкой стекала. И только бы нам в кассу – подлетает несколько автобусов-люксов, а из них выпрыгивают пассажиры, по одежде – словно со страниц журналов зарубежной моды; впрочем, среди них и впрямь были не только бледнолицые, но и темнокожие; и вот все они гуськом, гуськом, быстренько, быстренько из-под одной крыши, автобусной, под другую, под бетонную. И было объявлено гласно: очередь живая вновь заработает через час. Ну, мы рукой махнули. «Москва слезам не верит…» – изрекли. Утешились то есть… Боже мой, каким беспомощным чувствует себя человек, если он с подобными истинами остаётся один на один, то есть если он знает их знанием, так сказать, карманным, по-студенчески; и, наоборот, сколько бодрости находишь в себе, когда в той же самой истине, в той же самой пословице ты видишь не себя одного и даже не себя именно, маленького «имярек», а ощутимую толпу, край которой теряется в далеке времени, толпу, которая произносит жестокие истины сии со спокойствием, в котором нет ни победы, ни поражения. Но к этому мне надо было ещё прийти… Ну а пока ливмя лил дождь, и мы двое стояли у ворот Новодевичьего кладбища. На кладбище нас не пускал милиционер. Это был отменный милиционер: красивый, сильный и вежливый, по туго подогнанной шинели перетянутый ремнями-ремешками, – такого, наверное, специально подбирали для этого поста. Я уж не помню, что именно было не слава богу: или у них день какой-то не такой, или мы какие-то не такие. Мы изо всех сил резонировали перед милиционером, потом бродили вдоль монастырской стены, отыскивая, признаться, какую-нибудь лазейку, возвращались и опять резонировали. А дождь лил. А время шло. Мы наконец забрались в телефонную будку, что недалеко от ворот, тесно стояли в ней, и по лицу Гриши видно было, что он понимает мои чувства и что тоже готов не отступаться. Стали думать: есть же у такого кладбища какое-то руководство, какой-нибудь председатель, что ли, и почему бы не сказать ему, что вот, мол, два будущих, с вашего позволения, интеллигента в целях… ну и так далее. Решили попробовать. Набрали справочную – и дело закрутилось. Спросили Новодевичье и заимели номер телефона – конторы ли, дирекции ли какой. Оставалось позвонить. Я отказался. И Гриша тоже. Понятно, страшновато было. И долго мы упрямились. Наконец Гриша сдался. Он снял трубку и набрал длинный, московский, семизначный номер. Двушка провалилась. Женский голос откликнулся. Гриша, вытаращив глаза и пугая меня твёрдостью голоса и какой-то незнакомой, но совершенно живой натуральностью, заговорил: «Здравствуйте. Извините за беспокойство. К вам обращаются ярославские журналисты. Мы, видите ли, прибыли в Москву в творческую командировку с целью собирания материала для будущей работы о творчестве Василия Макаровича Шукшина. А тут, как выяснилось, проблемы с посещением…» В ответ был вопрос неожиданно деловой: «А вы откуда звоните?» – «От входных, собственно, ворот». – «Находи́тесь тут же». И трубку положили. Следовало понимать так: сейчас к вам выйдут. Мы подошли к воротам, а за ними, за решёткой, уже мелькала женская фигура, без платка, в накинутой на плечи кофте. «Вы звонили?» Что ж, мы были в шляпах, в плащах, с портфелями – чем не журналисты? «Проходите, пожалуйста». И мы – мимо ладного милиционера, который, кстати, ничуть не удивился, будто переговоры происходили в его присутствии, – вошли. Поздоровались ещё раз, но женщина не представилась, а сказала сразу, что идти нам следует от ворот по аллее прямо, потом в таком-то месте свернуть направо, пройти ещё по дорожке и опять же справа мы должны увидеть то, что нам необходимо. Поблагодарили, попрощались, пошли. Шли не чуя ног. Ведь сработал какой-то чужой и строгий механизм, к которому мы приобщили себя и случайно, и преступно. Хотелось скорее свернуть – всё казалось, что от ворот нам смотрят в спину. И вот свернули вправо, на дорожку, которая вровень с бортиками была налита водой и напоминала узкий канальчик, так что пришлось идти по этому бортику друг за дружкой, помахивая портфелями. Несмотря на то, что вокруг деревья вид имели унылый, были голы и черны, всё-таки от кладбища, как это и всегда бывает, веяло затаённостью дыхания, надолго сдержанного… Мы всё поглядывали вправо, нужного нам не находили, а впереди была уже какая-то стена, то ли ограда, то ли памятник. Пошли обратно. И тут я увидел лицо…

Первое моё движение в душе была трусость. И лицо, мелькнувшее между деревьев, тут же сказало мне, чего именно я трушу. Я испугался не того, что могу сейчас, в эту неожиданную минуту, показаться глупым, слабым, невесёлым, ненаходчивым – пороки непростительные для нашей среды, а испугался другого – проявить свои простые человеческие чувства… Но уже деваться было некуда.