Регистрация - Дмитрий Глуховский Страница 7

— Женщина, очередь задерживаете, — строго сказала мороженщица.

Ульяна очнулась. Оказалось, не ей. Впереди застряла бабуська какая-то, не могла свои копейки посчитать. Смотрела в заскорузлую расчерченную ладонь: там лежали кругляшки белые и желтые.

— Ба, тебе чего? Давай помогу, — предложила Ульяна.

— Расплываются, — беспомощно призналась бабка. — Я «Советское» вот, в стаканчике. За сто рублей.

Ульяна, как сорока клювом, наклевала своими ногтями у нее из пригоршни монет, еще от себя пятак добавила, осчастливила бабку. Тогда дошла и до нее очередь.

— Мне шоколадный рожок, магнум.

Лизала она этот рожок, воздух пах бензиновой гарью и сиренью, теплый ветер шевелил березовые веники, солнце было не яростное, а аккуратное. Вот в такие дни казалось, что жить стоит. Мороженое работало, как мороженому и положено: примораживало и подслащивало.

— Да на хуй ты иди просто, и все тут, — сказала Ульяна последнее слово в ссоре воображаемой Татьяне Николаевне. — Чисто назло тебе рожу.

* * *

Военкомат стоял на Челюскинцев, за забором, за елками, и с виду был как обычный четырехэтажный дом, сложенный из белесых и коричневых кирпичей. Не было в нем ничего ни торжественного, ни зловещего. И забор был невысокий, прозрачный, сваренный из тонких железных прутьев, как будто просто парк огораживал. Это был начальственный военкомат, областной. Городской, на Мальцева, обшарпанный и замызганный, Татьяна уже исчерпала: там, знай, отнекивались. Послали ее сюда вот, этажом выше.

Рядом с воротами только плакат торчал: «Верю в себя, думаю о будущем, служу России!», и четыре бойца на нем в бронежилетах и чудных касках с квадратными очками, вроде мотоциклетных. Плакат был синий, форма зеленая, флаг красный, но дожди все это выстирали, и стало оно все голубым и розовым, и лица у солдат стали неразличимые, как на черно-белых снимках с позапрошлой еще войны.

У крыльца курили и хорохорились обритые пацаны, курили и перешучивались пузатые дядьки в коротких зеленых курточках с погонами, молча смотрела в пустоту чья-то зареванная мать; приехали семьей провожать мужика с испитой харей — зашуганные белобрысые дети, хмурая баба в теле, все молчали.

Татьяна двинула через них всех напролом, по проторенной. Дежурному строго сказала, что в канцелярию, в канцелярии — что уже подавала заявление, когда три недели с Сашкиной пропажи прошло, и что у заместителя военкома уже была, поэтому ей теперь к самому военкому уже нужно. Там ей сразу отрезали, что к военкому ей не попасть, но зам примет заново, ладно уж, раз пришла.

Пошла по памяти по коридорам бежевого цвета — чуть с розовым, как будто каплю крови капнули в краску; поднялась на этаж, села в очередь, стала смотреть плакаты и портреты. Путин молодой там хмурился в военно-морской кепке с ушами, беззвучно кричал «Ура!» строй морпехов, тянули мысок на кремлевском параде гвардейцы. В углу притулился дистрофичный манекен в противогазе и в форме такой, как у Сашки была, когда прощались — мешком; а камуфляж дурацкий, ничего-то он и не закамуфлирует. Видимо, поставили для красоты.

Перед Татьяной грядкой сидели тетки, и все чем-то на нее похожие. Кряжистые, красномордые с огородов. Пахло луком, женским потом. У одной в ногах был пакет, из которого коньяк выглядывал, у другой — коробка конфет. Татьяна пришла с пустыми руками. Она тут никого подкупать не собиралась. Ей все было и так положено.

Вызвали.

Кабинет был шпоном оклеен, за спиной у зама — Путин в костюме и на фоне флага, заматеревший — лет уж пятнадцать как с моряцкой кепки прошло; столы как школьные парты, за одной — сам заместитель военкома, желтый, жилистый, усатый, за другой — еще какой-то военный, гладко выбритый и помладше, покруглее, порозовей: у зама тоже свой зам есть. Перед усатым стол был свободный; гладкий сидел перед компьютером с черным экраном, с обратной стороны чем-то похожим на надгробие.

— Когда заявление подавали? — спросил усатый.

Все он, конечно, за десять дней забыл — и Татьяну, и за кого она просила. А вот она его хорошо помнила.

— Месяц прошел, — сказала она. — Больше.

— Лазаренко? — повторил гладкий, стуча по черным клавишам.

— Лазаренко Александр Витальевич. По телефону просто не говорят ничего.

— Дак нету пока информации, товарищ подполковник, — не Татьяне, а начальнику своему объяснил гладкий. — Ну вот последнее, что есть — двадцать девятого мая две тыщи двадцать пятого года отправился на выполнение бэ зэ в районе населенного пункта Часов Яр, в составе мотострелковых подразделений второй армии, а именно...

— Это я все знаю. Но что с ним случилось? Случилось-то что?

— Ну вот я вам читаю, что у меня написано.

— И в части ведь не говорят, понимаете?

— Ну нечего им сказать если. Что вы хотите, чтобы они вам сказали?

— Что живой.

— Ну тут... — развел руками подполковник.

— Или, если случилось что, пусть тоже скажут! Просто вот так вот — не знать, это тяжело, понимаете?

— Понимаем-понимаем.

Зам зама встал, потянулся, стал шарить по ящику, нашел там пластмассовую красную зажигалку, чиркнул колесиком, кремнем запахло.

— Перекур, Пал Семеныч?

— Ага, минута, — мигнул ему начальник.

— Что это за отношение? — возмутилась Татьяна. — Я вам сына своего доверила!

— Послушайте... Татьяна... Николаевна... — он сверился с бумажкой. — Это же война, что вы как маленькая? Мы его что, не ищем? Ищем. Найдем — сообщим. Вон у нас некоторые по полгода ждут, и ничего, терпят. А кто и больше!

Он тоже стал подыматься, давая Татьяне понять, что разговор кончен, а та упрямо сидела, ей нельзя было на этом уходить. Теряя уверенность в своей силе, она засуетилась:

— Ну тогда может хоть справочку дайте, может?

— Какую вам справочку?

— Что пропал без вести. Мне вот в фонде сказали, что без справки ничего не могут сделать.

— Так он пока что не пропал без вести, — уже достав сигаретную пачку из кармана и в нетерпении нюхая табак, ответил подполковник. — В каком это фонде?

— Чтобы страховые получить.

— А... Ну да. Страховые, — он невесело улыбнулся, будто бы сразу разочаровавшись в Татьяне. — Ясненько. А что вам, к спеху?

— Да ведь дело в том, у нас ипотека оформлена, — тут уж совсем затараторила Татьяна. — Саша, Александр, нам должен был каждый месяц денежку посылать, с получки. — А теперь второй