В немилости у природы. Роман-хроника времен развитого социализма с кругосветным путешествием - Юрий Бенцианович Окунев Страница 70

Но еще судно не возвратилось на родину. Еще ветхая «Виктория», напрягая последние силы, тяжело кряхтя, медленно, устало тащится по морю. Из всех, кто отплыл на ней с Молуккских островов, на борту осталось только восемнадцать человек, вместо ста двадцати рук работают всего тридцать шесть… Ветхие доски вышли из пазов, вода неустанно просачивается во всё расширяющиеся щели… День и ночь чередуются изнуренные матросы у двух насосов… Люди изнемогают; подобно лунатикам, шатаясь, бредут к своим постам уже много ночей не спавшие матросы… Они работают из последних сил… Наконец 4 сентября 1522 года с марса раздается хриплый возглас радости: дозорный увидел мыс Сан-Висенти. Здесь начинается Европа, начинается родная земля… Вперед! Вперед! Еще только два дня, две ночи осталось терпеть! И — наконец! — все вбегают на палубу и, дрожа от счастья, теснятся друг к другу — вдали серебристая полоса, зажатая твердой землей, — Гвадалквивир… Отсюда три года назад они отправились под предводительством Магеллана, пять судов и двести шестьдесят пять человек. А сейчас — одно единственное невзрачное суденышко бросает якорь у той же пристани, и восемнадцать человек сходят с него, тяжело опускаются на колени и целуют… землю родины. Величайший мореходный подвиг всех времен завершился в день 6 сентября 1522 года.

Стефан Цвейг, «Магеллан»

* * *

Тот достопамятный докторский банкет состоялся весной, лето прошло довольно спокойно в текущей работе, кстати — весьма продуктивно, в ожиданиях чего-то хорошего. Всё начало обваливаться осенью, подобно наказанию, предсказанному на пире царя Валтасара таинственной надписью — «исчислено, исчислено, взвешено, разделено». Недобрые предчувствия нашего «пира во время чумы» реализовались одно за другим в самом ужасном, хотя и вполне предсказуемом, виде.

Аделину арестовали в сентябре, Ваню сняли с должности в ноябре, докторскую диссертацию Валерия отклонили в декабре. Я не знал и до сих пор не знаю деталей той подковерной деятельности в верхах, которая привела ко всем этим событиям, но твердо уверен, что, по крайней мере, за первыми двумя катастрофами стояла Валентина Андреевна — это была ее месть Ивану Николаевичу за супружескую измену, которую она возвела в ранг предательства.

Я узнал об аресте Аделины от Иосифа Михайловича. Секретарь, помню, вошла ко мне в кабинет во время совещания с главными конструкторами и сказала на ухо, что меня спрашивает некто Иосиф Михайлович и что он настаивает на немедленном разговоре по неотложному делу. Я извинился, вышел в приемную и взял трубку.

— Здравствуйте, Иосиф Михайлович. Что случилось?

— Здравствуйте, Игорь Алексеевич. Нам нужно срочно встретиться.

— У меня сейчас совещание. Нельзя ли перенести встречу на вечер?

— К сожалению, нельзя.

— Что всё-таки случилось?

— Жду вас, Игорь Алексеевич, через час в Михайловском саду у Русского музея. Поверьте, я бы не стал отвлекать вас от работы по пустякам.

— Хорошо, я приеду…

Мне пришлось еще раз извиниться перед коллегами и уехать, поручив Галине Александровне подобрать удобное для всех время продолжения совещания.

Я оставил машину на набережной Екатерининского канала, пошел пешком вдоль набережной к храму Спаса на Крови и через ворота знаменитой решетки вошел в Михайловский сад. Был разгар осеннего листопада — в «багрец и золото одетые» вековые деревья обрамляли обширную поляну в красных, желтых и зеленых узорах, разлитых перед мощными белыми аккордами колоннады Русского музея. Красота здесь, хочется сказать банальное, — неземная, хотя, если вдуматься, — очень даже земная, на других планетах, наверное, невозможная. Сзади, прямо над причудливой решеткой и кронами деревьев, — золотые и бирюзовые купола Спаса, кровью рожденные, чудом уцелевшие. Такую красоту даже варвары-большевики пожалели, не взорвали — воистину красота спасает мир! Разворачиваем медленно панораму вдоль поляны в даль Марсова поля, к слиянию Мойки и Фонтанки, где начинается Летний сад. Еще чуть-чуть круче, и взгляд упирается в еще одно, противостоящее Спасу чудо, — изящные извивы Михайловского замка под золотым шпилем. Я шел на встречу с Иосифом Михайловичем, понимая, что ничего хорошего ждать от нее не следует, шел преднамеренно медленно, оттягивая тот момент, когда эта красота обернется уродливой реальностью, и, увидев его на скамеечке сада, подумал: «Красота, конечно, спасет мир, „жаль только — жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе“».

Иосиф Михайлович выглядел постаревшим, я впервые заметил и обвисшую кожу его шеи, и красные пятна на щеках, как бывает у гипертоников. Он хотел было подняться навстречу, но я остановил его, присел рядом, пожал протянутую руку. Первая же его фраза была шокирующей, хотя, если вдуматься, я давно опасался чего-то подобного: «Аделину арестовали сегодня утром у нее дома». Мы некоторое время молчали, переваривая каждый по-своему смысл сказанного. Суть несчастья медленно доходила до меня, выталкивая из привычной колеи успокоительного неведения. За вывалившимся наружу отвратительным и раздражающим ведением кралось неискреннее, но спасительное самооправдание. Значит, Аделина не послушалась меня. Тогда, после банкета, я рассказал ей о предупреждении и угрозе Валентины Андреевны, я умолял ее быть осторожной и в отношениях с Иваном Николаевичем, и во всех этих делах с самиздатом. Но, судя по всему, Аделина вела себя недостаточно осмотрительно, а может быть, это уже не имело никакого значения — может быть, мстительное колесо было уже раскручено. И тогда… и тогда я не виноват…

— Где Аделина сейчас?

— Она в Крестах, на днях ей будет предъявлено официальное обвинение.

— В чем ее обвиняют?

— Банальная история… Я пока не знаю точно, но, по-видимому, ее собираются судить по статье 190–1 УК РСФСР «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Попросту говоря, за распространение антисоветской литературы.

— Цветаева и Мандельштам — антисоветская литература?

— Не старайтесь убедить меня, дорогой Игорь Алексеевич, что подобные преследования противоречат нашей конституции. Конституция у нас самая лучшая в мире, написана для заграницы, а внутри страны правосудие работает по понятиям Старой площади, которые таковы, что всё отпечатанное не советскими издательствами является антисоветским. Кстати, при обыске у Аделины найдены не только тамиздатовская поэзия, но и самиздатовские романы Пастернака, Солженицына и других наших классиков, а это, как вы знаете, официальная антисоветчина.

— Что же делать?

— Для этого я вас и позвал… Вы должны немедленно, сразу после нашего разговора поехать к себе домой и избавиться любым доступным способом от книг, доставленных вам Аделиной, а также от других книг, подпадающих под те понятия, о которых я только что говорил. Дело в том, что при обыске у Аделины изъяты записные книжки, а там, как вы понимаете, есть информация о вас. Поэтому