13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 70

которой он отвечал на вопросы, мне вдруг показалось, будто Митя мною… тяготится, что ли. Наверное, уже пожалел, что попёрся провожать, да так далеко. Высчитывает, сколько ещё придётся провести в моём обществе. Ладно, перейдём реку (мощная метафора, угу), я скажу, что устала-замёрзла-захотела-в-Одинцово и через Александровский сад побегу к «Театральной».

– У тебя красивая спина, – услышала я с удивлением собственный голос.

– Что? – Митя повернулся ко мне.

– Красивая, правда, – повторила я. – Давно хотела это сообщить.

– Как… давно?

– Два года уж, – беспечно ответила я, чувствуя, как ветер с реки заполняет мои лёгкие знакомой, но подзабытой дерзостью. – Митя, а объясни мне. Какого хрена я два года смотрела на твою спину?

– Представляешь, ты не первая, кто мне сегодня этот вопрос задаёт, – тихо сказал Митя.

– Неужели? И кто же ещё? Назови имя человека, который так же интересуется твоей спиной, мы должны срочно объединиться в кружок.

– Света Пронина.

– Вот это да! – Я правда не ждала.

– Угу, я тоже удивился. На радио её сегодня встретил, в коридоре.

– Набросилась со спины?

– С лица. И именно набросилась. Спросила о тебе.

– А ты ей что?

– А я ей – что не видел тебя два года. А она мне – ну и дурак…

На слове «дурак» мы уже второй раз за сегодня хором рассмеялись. Я хлопнула Митю по красивой спине и предложила спуститься с моста: наверху становилось слишком ветрено и чересчур торжественно, а возродившаяся дерзость требовала другого антуража.

Когда мы вошли в Александровский сад, Митя кивнул на кремлёвскую стену и напомнил:

– А тут мы прогуливали экономику.

– Да-да. Готовились к «коллёквиуму», как говорила Ванникова, по «Дон Кихоту». Храбрых и Удалых очень нравилась концепция мудрого безумия, и они норовили изобразить её в лицах и стать символами…

– Нет, мы вдвоём прогуливали, – возразил Митя. – С тобой. Валялись там, на склоне под стеной. Зелёном. Говорили про Дэвида Боуи. И я боялся признаться…

– В чём? – Моё сердце подпрыгнуло.

– …В том, что был на его концерте в 96-м году.

– Почему боялся? – Никогда ещё меня так не разочаровывал Дэвид Боуи.

– Ты сама так мечтала… Думал, расстроишься.

– Да я же тогда ещё не жила в Москве.

– Ну да. И жаль, что не жила. А концерт был фантастический. Только в первых рядах сидели какие-то адские новые русские и ужасно себя вели. Были недовольны тем, что он поёт новые песни, громко требовали «чайна гёрл, ёпта». В общем, мне концерт понравился, а Дэвиду Боуи, наверно, нет…

– Ясно. – Я и правда немного расстроилась. – Но знаешь… зря ты боялся признаться.

Я посмотрела на Митю в упор. Он отвёл глаза, оглядел тот самый склон под кремлёвской стеной, который теперь уже не был зелёным – не поваляешься. Потянул меня к ближайшей скамейке, а когда я села, встал напротив, опустил голову. Помедлив, сказал:

– Я приходил тогда в общежитие.

– Когда тогда?

– После «Оладийной». На следующий день.

– Зачем?

– Хотел поговорить. С тобой.

– Но не поговорил.

– Нет.

– Почему?

– Потому что дурак… Не знал, что сказать. Не знал, как сказать. Не знал, что скажешь ты, если вообще скажешь. – Он усмехнулся, провёл рукой по щеке, будто слезу смахнул. – Чувствовал себя виноватым. То есть не чувствовал правым… А он как раз чувствовал. Короче, не очень-то я, видимо, хорош в чувствованиях. И в выяснении отношений, тем более чужих. Ну и был сильно влюблён, тоже мозгов не добавляет. Сделал три круга вокруг общежития и ушёл домой.

– Митя.

– Что?

Я взяла его за руки, заставила сесть рядом, уткнулась лицом ему в плечо:

– Не сердись на меня.

– Ладно.

У него тихо, но внятно зазвонил телефон: запоминающийся рингтон «Нокии» – пиупиу-пиупиу-пиупиу-пиии. Я вздрогнула и отсела, будто нас застали за чем-то стыдным.

– Да, Завадский. – Он вздохнул, поднялся и пошёл по аллее разговаривать: до следующей скамейки и обратно.

Пока длилась беседа, я думала об одном коротком слове – «был». «Был сильно влюблён», – сказал Митя. От этого прошедшего времени становилось сразу и скучно, и грустно, и больно где-то под лопаткой, куда в школе делали прививку, и чёрно-бело. Солнце уже закончило рабочий день. На улице разом потемнело – по любимому выражению моего папы, «нахлобучило». Похоже, опять пойдёт дождь. А мы не пойдём под дождём к «Белорусской»…

Митя вернулся, на ходу убирая телефон в рюкзак. Сказал бодро, с улыбкой:

– Побежали? Пока не полило.

Веселится, значит. «Был влюблён», а теперь нет. Какая отрада.

– Куда побежали?

– Не знаю, в «Охотный Ряд»? В какое-нибудь кафе?

– В «Оладийную», – безжалостно предложила я.

Но и на это Митя улыбнулся. Что-то ему, наверное, хорошее сказали по телефону, и наше общее тяжёлое прошлое его больше не тяготило.

Дождь мы пережидали на пороге родного факультета: как раз успели перейти Моховую и обежать памятник Ломоносову, когда о голову Михайлы Васильевича разбились первые капли.

«Сейчас начнётся», – подумала я. Из здания журфака высыпет толпа наших друзей с Бестужевым во главе и… Но дождь прошёл не по-осеннему быстро, и ни одного знакомого мы не встретили. Видимо, на сегодня лимит уже был исчерпан. Был.

Митя вытянул руку перед собой, проверил, не капает ли с неба.

– В Вознесенский? – спросил он со странной улыбкой, к которой я уже привыкла.

Мы вышли на Никитскую, миновали Татьянинскую церковь, Зоологический музей, консерваторию, россыпь переулков – Романов, Большой Кисловский, Газетный, Брюсов. Знакомый до последней чёрточки маршрут. «Оладийную» проигнорировали, свернули в Вознесенский. Там меня привычно настигло хорошее, тёплое и давно уже обманчивое чувство «ещё чуть-чуть, и дома».

Я остановилась у англиканского собора Святого Андрея. Ровно напротив – дом, где мы с Митей познакомились. Помню, я сидела на подоконнике, во дворе театра курил Пушкин, а Митя подключал телевизор… Интересно, он помнит? И уже тогда был чуть-чуть влюблён или нет? А я была?

– Фрося, – позвал он. Я обернулась и увидела, что Митя уже не улыбается. Наоборот, хмурится. И такой бледный, словно весь его вечный загар смыл недавно закончившийся дождь.

– Ты чего? – Мне безотчётно захотелось пощупать его лоб: может, заболел.

– Фрося, знаешь, как бывает… Вот ты был в кого-то влюблён… Любил. – Опять это прошедшее время, да чего он меня мучить вздумал! – Человек, его внешность, лицо, образ, для тебя что-то значили. Ассоциировались с чем-то дорогим и очень важным. Настолько, что увидишь – и всё, пропал… Стараешься поэтому видеть его пореже, чтоб пореже пропадать. И как-то вообще жить.

Я стояла не шелохнувшись, ждала беды.

– А потом, – продолжил Митя, – проходит время. Вы снова вдруг встречаетесь. Ты смотришь и думаешь: надо же, это просто человек. Симпатичный,