Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн Страница 8

— Я только… я ведь выразился вполне прилично, — пробормотал он.

— Ты, очевидно, подумал что-то неприличное, — сказала она жестко.

На сей раз он промолчал. Его мать продолжала:

— Я хочу знать, кто тебя надоумил задать мне этот чудовищный вопрос.

— Никто, — сказал он тихо. — Я только подумал, я вижу, что здесь что-то не так, что Николай отличается от Сверре и от меня. Ему трудно дается школа. Он еще и труслив. Стоит мне подраться с ним, он сразу кричит, чтобы я его отпустил, что я ему испорчу пальцы. Ему, мол, пальцы нужны, чтобы играть на рояле. Никто, конечно, в такое не верит. —

— Вот как, — сказала Гемма. — Хорошенькое признание со стороны брата. Ты ведь физически сильнее, чем он. Поэтому несправедливо, чтобы ты его дразнил или мучил. И потом, пальцы ему в самом деле нужны для лучшего, чем потасовки с тобой. Я недовольна тобою, Асгер, — я возмущена — мне за тебя стыдно.

Асгер понурил голову, но не почувствовал себя виноватым.

— Ты, наверное, не ждешь от меня дальнейших объяснений? — продолжала она спокойнее. — Я, во всяком случае, не вижу никаких оснований, чтобы отчитываться перед тобой. Николай точно так же рос в моем теле, как ты, Сверре и Ивар; он — меньше чем за год до тебя — находился в том же темном месте. Я не стыдилась — когда Ивар должен был появиться на свет — показывать вам, старшим мальчикам, мое тело, чтобы вы узнали естественный ход вещей; но теперь, пожалуй, мне придется об этом пожалеть. — Я слишком много всего тебе доверила, Асгер. Я несчастлива. Это обрушивается на меня, когда ты пытаешься ориентироваться в мире посредством хамских толкований происходящего. Никто из вас не был зачат без любви. Подтверждения этому вы получали каждый день, от вашего отца и от меня. У вас было детство, какое выпадает на долю немногим. И вдруг теперь ты ведешь себя так, как будто семья, в которой ты вырос, для тебя больше ничего не значит. Ты презираешь ее. А я ведь даже не знала, что ты так плохо относишься к Николаю —

Остатки упрямства Асгера, дерзость, свойственная его возрасту, его гордость, его мальчишеская сила, воспоминания о любви к себе самому — всё это внезапно растаяло; он заплакал. Ему хотелось броситься перед матерью на колени; однако он не мог сознаться перед собой, что до такой степени растроган; его спина не согнулась. Он только пробормотал:

— Мама, прости меня —

И сразу почувствовал облегчение, уверенность, ту внезапную переполненность надеждой, на какую способны только юные — или верующие, находящие такое же утешение в таинствах своих религий. Гемма, у которой не было серьезных причин, чтобы сердиться на сына, простила его и в той роли, которую приняла на себя. Она увидела, как на глазах у него сверкнули чистые слезы. Она еще немного поразмышляла; потом шагнула к нему, обняла, с несказанным счастьем ощутила в своих руках его крепкое тело. Она поцеловала его в лоб и потом — в губы. Спустя мгновение подумала: «Я люблю его чуть ли не грешной[?] любовью». Но нашла для себя оправдание: «Любовь и не бывает другой — она всегда заключает пакт с кровью».

К тому времени как Асгер ушел от матери, он был убежден[?] в безосновательности своего подозрения. И твердо решил никогда даже в мыслях не возвращаться к нему. Он обещал себе впредь принимать во внимание, что у Николая меньше физических сил, и больше не унижать его тем, что при потасовках это обстоятельство всякий раз подтверждается.

Гемма могла бы удовлетвориться таким результатом разговора. Но удовлетворения не было. Она слишком мало знала о внутреннем состоянии Асгера. И потом, ее огорчало, что ей пришлось лгать. Конечно, она выбирала слова так осмотрительно, как только возможно. Она также считала оправданным, что утаила от Асгера правду, — поскольку согласилась принять, как свою, точку зрения Эгиля и Хавьера. Ее первоначальное намерение оказалось преодоленным, и значит, она должна была преодолеть подозрение Асгера. Показать его несостоятельность[?]. Сделать его недействительным. Ее мысли опять и опять возвращались к вопросу сына — к этому очень определенному вопросу. Час за часом повторяла она себе одно и то же: «Солгать ему я могу; но обмануть его мне не удастся. У него пушок на губах, у него волосы в промежности, я не заглушу его подозрений. Я потеряю его доверие». Как ни странно, она не испытывала боль от того, что Асгер перестанет ей доверять. Она говорила себе: «Рано или поздно наступит момент, когда у нас появятся разделяющие нас тайны. Отчуждение придет, самое позднее, когда он полюбит кого-то. Он пока не понимает по-настоящему, что любит себя, свою кожу, свое тепло, собственную кровь; — но я-то знаю, что дело уже дошло до этого. А поскольку он не знает себя, все пока пребывает в подвешенном состоянии; однако жребий уже брошен. — Николай будет принадлежать мне дольше, чем он. Почему же я в последнее время была недовольна Николаем? — Не в том ли дело, что я хочу поскорее избавиться от детей? Или меня сердит, что у Николая на губах и в промежности заметны разве что тени?

Гемма не покинула дом — вопреки тому, что сказала Эгилю и Фал-тину; она позаботилась об Иваре и попыталась придумать, как ей лучше вести себя с Асгером. Поздним вечером решение в ней созрело. Барышник еще не вернулся домой. Ее дерзкий план, вызревавший мало-помалу, теперь, поскольку ничье присутствие ей не мешало, мог осуществиться. Она вошла в комнату, которую делили между собой Асгер и Сверре. Сверре уже лежал в постели, Асгер как раз собирался раздеться.

— Асгер, — сказала она, — я хотела бы еще минутку с тобой поговорить. Спустись со мной в гостиную.

Она застенчиво[?] отвернулась, не обращая внимания на Сверре; Асгер последовал за ней.

В гостиной она сказала ему:

— Сегодня ты мне солгал, поскольку кое-что от меня утаил; ты ведь подслушал разговор между отцом и мною —

Она не была уверена, что права. Она побледнела от возбуждения, ее обвинение могло оказаться ошибочным, идущим вразрез с подлинным положением дел. Однако она принудила себя продолжать.

— Я бы хотела, чтобы ты признался.

Он долго молчал, но его лицо залилось горячей красной волной.

— Прости меня, пожалуйста, мама, — сказал он наконец.

После этого признания она какое-то время молчала.

— Ты ведь знаешь, что это стыдно — подслушивать возле дверей и стен, — начала она снова.

— Да, — согласился он.

— Ты