Радио Мартын - Филипп Викторович Дзядко Страница 80

Триста грамм мы выпили минут за пятнадцать. Он заказал еще столько же. Он рассказывал про Варшаву, Прагу, Афганистан. «Всюду был, столько боли видел, что ты, что ты».

– У всякого поколения свой Афганистан, – прошептал я.

– Да какой у вашего поколения Афганистан, щенки пархатые, непоротые, ой, пардон. Не обижайся. Дело говоришь. Чечня, Донецк и далее по списку. Да мало ли! Но ты-то пороха не нюхал, в армии не служил, это я за милю чую.

Он снова налил.

– Семью мою, Мартын, раскулачили, ох уж эти треклятые большевики, да? А наши не лучше, нынешние-то, да, Мартын? Кому старый человек боевой нужен. Хуй он кому нужен, да, Мартын?

– Мне нужны, очень интересна жизнь каждого.

– Да?

– Вы знаете, старые люди, то есть, простите, те, которые пожили, они невероятно важны. Как в Японии их ценят, вот я тоже так хотел бы, чтобы у нас было.

– Ой, мальчик, твоими бы устами да мед месить, как говорится, спасибо тебе, да что уж там, я много тебе рассказать могу. И про власть эту паскудную, и про лагеря, я ведь там свое отработал и чего только не знаю.

Он заказал еще триста. И стал рассказывать о красоте северной природы, об оленях, о лесозаготовках, о том, как однажды видел Хрущева, как работал в архивах и даже на радио.

– Знаешь, что такое радио? Ох, ты не знаешь, что это! Какие люди были! На совесть работали, хотя и от страха все штанишки, прости, бурые бывали. Ошибешься – считай, пропал! Вот что такое радио было. А Гореславский Глеб Егорыч что – следи во все три глаза, изволь. А сейчас? Ой, что ты, что ты, одно безобразие по этим всем линиям, да? Тоска. Давай-давай, за настоящих бойцов невидимого фронта, да, Мартын?

Он нахваливал меня, живо интересовался мной, расспрашивал меня про мою жизнь. Не скрою: это было и непривычно и приятно. Потихоньку, сам толком не заметив как, я рассказал ему и про зайца, и про Тамару, и про свое ухо, и про голоса в голове. Рассказал о письмах. Он отнесся с большим сочувствием – я видел, он чуть не заплакал.

– Ох, ты прости, нельзя мне, но тронул ты меня, вернее твои письма. Я тебе так скажу, Мартын, пока есть такая молодежь, жива Россия. Вот так. Будь, за тебя!

Мы еще выпили, он и о маме своей рассказал («Какая мама – приютский я! Как, и ты тоже? Не совсем? Ох, Мартын, золотой ты мой»), и о воинском своем братстве.

– Вот какие мы, истинные офицеры! Не нравится – а ешь, как говорится!

– Очень нравится, спасибо вам за разговор. Так всех жалко, такая жалость ко всем, все эти голоса слышу.

– Лучше про письма свои расскажи.

Я снова стал рассказывать. Он попросил прочитать что-нибудь. Я достал письмо, которое почти все время носил с собой.

1.39

11 января 1918 года

Лиля. После моего отъезда из Петрограда (а это было 1 декабря) я не получил от тебя ни одной строчки. Писал тебе шесть раз. Это седьмое письмо. Три-четыре дня тому назад получил твое письмо, которое помечено 31 октября. Ровно ничего не понимаю. К тому же и это письмо имеет странный вид. Бумага и почерк письма – твои, а конверт и адрес принадлежат кому-то другому. Это видно с одного взгляда, я совершенно отказываюсь понимать твое полуторамесячное молчание. Жду и надеюсь, что ты хоть на это письмо ответишь парой строк. Живу я здесь очень скверно. Приходится очень много заниматься. Прошли благополучно уже пять репетиций. Но чувствую, что больше у меня не хватит ни желания, ни терпения заниматься при создавшемся положении вещей.

Брошу все и уеду в Кронштадт «сосать лапу» и ждать у моря погоды. Все за то говорит.

Так я жду от тебя обязательно письма. Коля.

3.87

– Такое письмо. Последнее из этой подборки по времени. Он погиб, наверное. Мне это письмо созвучно. Но писем много, много разных. Все как-то связаны.

– А в лагеря и из лагерей много, говоришь, писем? Это хорошо. Ох, эти репрессии великих тридцатых. Ох, тяжелые это были годы, и любовь была, а сколько радости, веры, да?

– В каком смысле?

– Страна вставала, Мартын, вставала! Неизбежные потери, конечно, много всякой гнили вышло, а ее как – давить надо! И потом, кто там, что там – ну кто разберет, да? А кто доносы писал, как говорится? Генералиссимус, что ли? Народ! Ну да ладно, ты, я вижу, заскучал, ты что думаешь – вот и у меня тоже репрессированные были, тяжелые это были годы, вот здесь они у меня, – он показал на сердце, – тут у меня эта эпоха! А ты, значит, возвращаешь, да, память, как говорится. Да? Орел! Я ж еще ту Москву помню, Трубная незастроенная, бульвары в цвету, что ты, что ты. Интересно?

– Интересно.

– Ну вот. Я ж все помню, старину, считай.

Он мне сразу казался странным, чем-то похожим на героев советских черно-белых фильмов о шпионах. Но я подумал, что он меня хорошо чувствует, понимаешь?

Мы еще выпили. Он снова хвалил меня.

– Ох, великое дело делаешь. Но как же эти письма-то носить, небось все померли. Их бы на нашу «Россию всегда» снести да и читать там, чтобы помнили. Чтобы нашлись. Но главное, чтобы осознавали, что вот были люди. Это, знаешь, возвращение!

– Я вот точно так же на это смотрю с друзьями!

– Во-о-о-от, вот и правильно, вот и молодцы. На радио вам надо, орлы. Но на государственные разве такое возьмут…

– Значит другие надо создавать эфиры, – вдруг сказал я.

– Это, что ли, на «России всегда»?

– Да нет, это в прошлом. Я в другом месте работаю.

– Вот и славно, говнюки они, пустое это.

– Да, я рад, что сбежал! Выгнали, вернее. Я раньше думал, что у нас всё в порядке, но потом понял, что это ложь, обволакивание.

– А что за другие эфиры, Мартыш, а?

– Что?

– Я все-таки так тебе скажу: хороший ты мужик, но не орел. И все поколение ваше такое. Вроде чего-то туда-сюда, да недоделки, подвиг вам понятие не доступное. Ну не можете! По мелочи, да, а вот, чтобы ух! Чтобы мир менять – это, простите, кишка тонка. Тля, короче.

– Тля?

– Тля, бля. Ты только не обижайся, ты парень хороший, но