Путем Ирбиса - Наталья Александровна Веселова Страница 9

– Да, у нас на работе тоже двое умерло. Сейчас многие умирают… Слушай, давай потом, я занят, в багетной мастерской рамку заказываю.

– Леша, я не смогу потом… Я буду в реанимации… Там отнимут телефон… Поговори со мной… О чем-нибудь! Пожалуйста… Расскажи мне… Расскажи, зачем ты рамку заказываешь…

– Фотку деда вставить ко Дню Победы. Того, который под Стрельной был ранен. Меня к нему родители пацаном часто отправляли. Хороший был старикан.

– А мой дед погиб на войне… именно… под Стрельной…

– Да, там целая дивизия полегла. Мой тоже чуть не погиб. Его тогда на поле боя одна крыса штабная раненого помирать бросила – спасибо, санинструктор на него наткнулся, увидел, что живой, хоть и кровью истекает.

– Кры… Крыса?..

– Да, адьютант какой-то. Дед говорил – немчура, потому что звали его, кажется, Карлом, как Маркса… Или нет, как Энгельса… Забыл… Фамилия, правда, хохлятская – что-то вроде… Неразлейвода… Точно не помню, но имя-фамилия дурацкие. Говорит, сволочь, – извини, мол, лейтенант, сейчас каждый за себя… Правда, далеко не убежал: через десять шагов снарядом накрыло… Короче, ладно, дело давнее… Ты давай там, не дрейфь, я позвоню, как дел поменьше станет.

– Леш, ты не понял, я уми… Леша!!! Леша!!!

Нина не знала, что в ней еще осталось столько слез, – и, когда они неостановимо, будто кто-то внутри повернул клапан, хлынули, то дышать стало невозможно вовсе: хрипя и захлебываясь, она в смертной муке приподнялась, раздирая ворот рубашки. Кто-то мягко подхватил ослабевшую женщину поперек спины, сквозь слезы проступило удивительное зрелище: не «космонавт»! Обычный мужчина в широкой синей футболке, с мягким брюшком, с бородкой…

– Женщина, милая, вы лучше сидите, не ложитесь… А плакать нельзя… Нам здесь никак нельзя плакать… – чужие глаза смотрели на нее по-женски участливо, почти нежно.

– Вы тоже… здесь… лежите?.. – в несколько приемов заглотнув по ничтожной порции воздуха, нашла в себе силы спросить Нина.

– Да, с анализов вот в палату возвращаюсь, – улыбнулся товарищ по несчастью.

– А я – всё… кажется. В реаним…мацию везут, – в Нине начал неумолимо закипать мелкий нервный смех. – Вот только койку… домоют… После предыдущего… покойника…

Но собеседник не стал уговаривать ее крепиться и верить в себя, а глянул почти сурово:

– Если так, то вы… причаститься… не хотите? Я грешный иерей Николай, и, когда забирали меня сюда, взял с собой на такой случай, – его ладонь с благоговением легла на грудь, на витиеватую надпись «Russia», под которой Нина только теперь заметила что-то объемное, висящее у собеседника на шее.

– А… а можно? – наивно спросила болящая.

– Если вы верите в Бога, то уже нужно. Даже необходимо, – пришел спокойный ответ.

Она растерялась:

– Я… верю… вроде… за родителей вот в церкви… записки обязательно подаю… А когда они… В общем, мы из метро вышли… Понимаете, я уже внизу стояла, на асфальте… под лестницей… А мама стала папе куртку застегивать… Прямо у дверей… Шарф там… ему заправлять… Он сам не умел, верней, не любил, всегда ему что-то мешало… Я только крикнуть успела – ну, скоро вы там… И вдруг – грохот и пыль столбом… Будто снаряд… Я зажмурилась – и тишина такая… Такая… Глаза открываю – передо мной ни лестницы… ни дверей метро… ни родителей… Только руины… Потом сказали – козырек… бетонный… отломился и всех под собой… ну… Короче, я на следующий день в церковь прибежала… Меня научили в трех монастырях на вечный помин подать… Сказали… сказали – это им там навсегда… как пояса… золотые… будут… Но я и дальше… все годы… записки ходила писать, чтобы эти, как их… частицы вынимали… за упокой… И даже теперь, когда увозили сюда… соседку попросила отнести записку, денег дала ей… Потому что вдруг им… там без этого плохо… – с мучительными остановками для судорожных сиплых вдохов, как умела, рассказала Нина.

– Значит, верите. Не верили бы – не писали бы, – тихо сказал он. – Сложите руки на груди вот так.

Одной ладонью Нина упиралась в жесткий край своего железного ложа и, отпустив его, пошатнулась. Двери реанимации разъехались, выпустив двух «космонавтов» – зеленого и белого, которые сразу же хмуро шагнули в сторону каталки. Священник остановил их движением руки столь властным, что санитары невольно отступили, чувствуя, что здесь свершается нечто гораздо более важное, чем их обязанности, и более страшное, чем то, что происходит за раздвижными дверями.

Отец Николай осторожно вытянул за шелковую ленту предмет, висевший у него на шее, – и зачарованной Нине на миг показалось, что в ладонях у него сверкнуло маленькое, но ослепительное солнце.

– Повторяйте за мной, как сможете: «Вечери Твоея тайныя…»

* * *

– Ирбис! Ирбис! Папа, он так быстро несется вверх по горе, словно знает, куда ведет нас!

– А что ты хотела, дочка, – там его прародина, ты же сама назвала его в честь высокогорных кошек – снежных барсов. Вот он, наконец, дождался тебя – и, конечно, хочет показать те места, к которым всегда стремился.

– Как – кошек?! Барсов?! Когда я называла котенка, я думала, что ирбис – это такой цветок… Какой-нибудь экзотический… Как странно.

– Странно другое: мы так легко идем за ним по этой сумасшедшей круче – и свет ничуть не обжигает… Раньше я и ста шагов от дома в сторону вершины не мог пройти, почти слеп от белизны, ноги кровоточили и были как в колодки закованы… А теперь посмотри вниз: видишь – далеко внизу – в просвете вон того облака – маленькое красное пятнышко? Нет? Да, я сам уже почти не вижу… Но это крыша того дома, где мы с Соней и Ирбисом ждали тебя. Соня, а ты видишь?

– Нет. Там темно – диву даюсь, каким образом мы вообще что-то различали, когда жили у подножья? А как я теперь буду видеться с Машей? Ведь в той розовой беседке, оказывается, тьма-тьмущая!..

– И это образуется, ты скоро убедишься.

– Сергей, как ты думаешь? Если наш кот здесь станет настоящим ирбисом – он приведет нас к тем горным цветам? Ну, о которых люди говорили…

– Наверное… Ирбис! Ты хитрый зверь – почему раньше не показал мне эту тропу, когда я так рвался