Елизавета Дворецкая - Источник судьбы Страница 44

– Вот именно! – крикнул Рерик. – Существует божий суд! Но драться я с тобой не собираюсь, и никакого другого противника взамен тебя не приму, поэтому будь добра, если ты так в себе уверена, понеси каленое железо!

– Я? – Ингебьёрг в выразительном недоумении подняла брови. – Почему – я? Я обвиняю, ты оправдываешься. Очиститься от обвинения должен тот, кого обвиняют. Неужели я, женщина, лучше знаю законы и обычаи, чем ты, мужчина и сын конунга? Когда служанка обвинила Гудрун в измене мужу, Гудрун доставала драгоценные камни из кипящего котла!7

– Нечего рассказывать мне саги, сейчас не йоль! Если тебя послушать, то любой человек может кого угодно обвинить в чем угодно – страдать ведь не ему! – и тогда божий суд творили бы каждый день и из-за любой малости! Нет, липа запястий8, если тебе так хочется сделать меня преступником и убийцей, то иди на божий суд сама и сама доставай драгоценные камни из кипящего котла. Вы, кажется, забыли, люди, что она сама принесла яд и положила его в кубок невинной женщины! И от этого она даже не отказывается, она сама созналась! И вы все верите такой женщине? Это не женщина, это ядовитая змея, гадюка, с которой не надо разговаривать, ей надо наступить на голову, чтобы больше не жалила!

– Понятно, тебе хочется, чтобы она замолчала! – сказал Асгрим хёвдинг. Во все это время в нем была заметна скорее гордость за дочь, чем тревога за нее. – Но людям нужно знать правду. Иначе в Хейдабьюре никогда не будет мира.

– Если отвечает тот, кого обвиняют, то я обвиняю эту женщину в том, что она лжет! – бросил в ответ Рерик. – И пусть теперь она сама доказывает, что говорила правду! Кто роет другому яму, попадет в нее сам, вот пусть она сама и выбирается из ямы! А меня она не заставит плясать под ее дудку, и я не собираюсь калечиться из-за ее лживого змеиного языка!

– Похоже, что божий суд придется проходить им обоим, и йомфру Ингебьёрг, и Хрёреку конунгу, – сказал Торхалль хёвдинг. – Это неприятно, но мы должны знать правду. Кстати, когда Гудрун опровергла обвинение, то же самое пришлось проделывать служанке, которая ее обвиняла.

– И ее утопили в болоте! – мстительно добавил Орм.

– Я ничего такого делать не буду! – отрезал Рерик. – Я не обязан ни перед кем оправдываться! Тем более перед вами! Если вы все, – он обвел враждебным взглядом датчан, – еще сидите здесь, такие гордые, вместо того чтобы ждать покупателя на рабском рынке с веревкой на шее, то только благодаря моему милосердию. А вы так себя ведете, как будто это вы взяли нас в плен! Смотрите, я ведь могу перестать быть таким добрым, если вы слишком забудетесь!

Ему никто не ответил, Харальд тоже промолчал. Он немного опомнился и не решался продолжать ссору с братом, своим первым и важнейшим союзником, находясь в захваченном, но еще не замиренном городе. Но и встать на сторону брата в споре с Ингебьёрг он тоже не решался. Он и раньше подозревал в Рерике опасного соперника, а теперь убедился, что так оно и есть. Датчане, в свою очередь, не слишком испугались этой угрозы. Ссора между сыновьями Хальвдана произошла у них на глазах, и теперь они знали, что между врагами Хейдабьюра вбит клин, значительно их ослабивший.

– Нельзя принимать сгоряча такие важные решения, – сказал Вильберт. – Всем нам надо остыть и образумиться. Мы еще раз поговорим об этом завтра. Королева умерла, дела не поправишь, а для мести ведь не нужно спешить. Месть истинная, обдуманная и справедливая всегда гораздо лучше, чем торопливая и слепая от ярости, ведь так, Харальд конунг? Мы еще раз поговорим об этом завтра.

– Я не уступлю, – процедил сквозь зубы Рерик. – Хоть бы все думали целый год, я не пойду на поводу у девки, которая сама не знает, что говорит.

– Я знаю, что говорю! – упрямо и гордо ответила Ингебьёрг.

– Расскажешь это Хель.

– А ты когда-нибудь расскажешь эту историю Нидхеггу!

– Харальд конунг, прикажи, чтобы ее увели! – потребовал Рерик. Он окончательно осознал, что перед ним стоит убийца Теодрады, и ему очень хотелось убить ее своими руками, как он продел это с Элландом. – А не то я сверну ей шею прямо здесь и действительно стану тем убийцей женщин, которым она хочет меня сделать!

– Уведите ее, – распорядился Харальд. Он еще ничего не решил, но уже остыл, устыдился своих чувств, и вид Ингебьёрг стал ему неприятен. – Заприте ее в чулан, и ты, Гейр ярл, поставь своих людей, чтобы стерегли ее днем и ночью. Осмотрите чулан сначала, нет ли там какой-нибудь лазейки.

Гейр ярл подошел к Ингебьёрг и сделал знак, предлагая идти к дверям. И она пошла, такая прямая и гордая, как будто одержала победу и удостоилась великой чести. Все те, кого она оставляла в гриднице, чувствовали себя гораздо хуже.

Весь вечер Харальд конунг сидел мрачный и ни с кем не разговаривал. Дружина тоже не отличалась бодрым расположением духа, все вздыхали и переглядывались. Давать советы никто не спешил. Положение было настолько затруднительным, что ни на чью мудрость нельзя было полагаться.

Поздно ночью, когда все разошлись по своим спальным местам, к двери чулана, где заперли Ингебьёрг, подошли два человека – Гейр ярл и Харальд конунг. Отперев дверь, Харальд приказал вывести Ингебьёрг, но сначала связать ей руки. Ее вывели, и тогда Гейр ярл сам набросил на нее плащ, прикрыв капюшоном голову.

– Что это значит? – надменно спросила она.

– Это значит, что тебе, йомфру, будет полезно немножко прогуляться, – спокойно ответил Гейр ярл.

– Подними мне капюшон, я ничего не вижу.

– А тут и не на что смотреть.

– Но я не вижу дороги!

– Мы тебя отведем.

Она не видела Харальда, но он шел поодаль, не сводя с нее глаз. В сопровождении хирдманов ее вывели из дома и повели к берегу. Светила луна, черные тени бежали по земле. Ингебьёрг почти ничего не видела, но, хорошо зная родной вик, скоро узнала под ногами прибрежный песок, а потом доски причала. Здесь маленький отряд остановился. Харальд подошел к ней вплотную.

– У тебя еще есть время, но самая малость, – сказал он ей, и Ингебьёрг слегка вздрогнула, услышав совсем рядом голос конунга. – Скажи мне, кто подбил тебя отравить мою жену, и тогда я оставлю тебе жизнь.

– Это сделал твой брат Хрёрек конунг.

– Неправда.

– Это сделал твой брат.

– Мой брат не мог этого сделать. Он слишком самоуверен и заносчив, слишком много о себе думает, но он не подлец и не мог нанести мне такой удар в спину, не мог лишить жизни невинную женщину. Он правда любил ее. Это сделал кто-то другой. Скажи мне, кто?

– Я уже сказала. Это твой брат Хрёрек конунг.

– Неужели тебе совсем не жаль твоей жизни? Ты ведь еще так молода!

– Орел кричит рано! – насмешливо ответила Ингебьёрг. – Кто ждет старости, чтобы прославиться, едва ли чего хорошего дождется!

Харальд покосился в сторону: один из хирдманов держал заранее припасенный камень размером с человеческую голову, опутанный веревкой.

– Ты хорошо подумала? Если ты не скажешь мне правды, то рассвета тебе не увидеть.

– А ты не боишься, что убийство ночью тебя опозорит?

– Наступить на голову ядовитой змее не значит совершить убийство. Больше тебе нечего сказать?

– Отчего же? Мне тебя жаль, Харальд конунг. Я стану валькирией и попаду в Валгаллу, а вот где будешь ты с твоим франкским богом? Проклят тот, кто предал своих богов и предков, он легче сухого листа, который уносит ветер. Мне жаль тебя!

Харальд в досаде отступил и сделал знак хирдманам. Они накинули веревку с камнем на шею Ингебьёрг, взяли ее под руки и повели к краю причала. Она не противилась, не упиралась и ступала так же твердо и уверенно, как всегда. Ей совсем не было страшно. Она, как Брюнхильд и Гудрун, сама сделала шаг навстречу ужасам своей судьбы и встречала их со стойкостью, которая сделала бы честь королеве древности. Добровольно выбравший страшную смерть обретает славу в веках, и Ингебьёрг уже была в саге. Уже стала равной тем великим женщинам, которые в течение веков служили примерами гордости и твердости духа. Такая участь гораздо лучше мирного бесславия, и Ингебьёрг совсем не было страшно.

Те, кто утром проснулись первыми, обнаружили дверь чулана распахнутой настеж, а сам чулан – пустым. Но хирдманам никто не приказывал хранить тайну, и вскоре уже вся усадьба, а потом и весь город знал о том, что произошло ночью. Харальд конунг в припадке гнева приказал утопить убийцу своей жены. Хирдманы рассказывали, что девушка держалась стойко и не просила о пощаде, и Асгрим хёвдинг с восторгом и гордостью внимал этим рассказам. Приводил все новых людей, чтобы они послушали, и сам слушал тоже. В нем не было заметно ни малейшего горя о потери любимой дочери: ее смерть прославила ее и весь род, и он был счастлив, что воспитал женщину, равную королевам древности.

– Она могла бы стать королевой, истинной королевой! – повторял он, ничуть, кажется, не жалея, что Ингебьёрг не станет уже никем. А теперь она будет валькирией! Вот увидите!