Елизавета Дворецкая - Источник судьбы Страница 65

– Как там йомфру? – спросил Гудлейв.

– Не так уж плохо, как можно было ожидать, – неприязненно ответила старуха.

– Отлично! Твои новости меня радуют. Не ошибусь, если предположу, что в ближайшие дни ей станет еще лучше.

– Это ты, родич, правильно сказал, – язвительно подтвердила старуха. – С каждым днем ей будет становиться все лучше и лучше.

– А как там Свейн? Не плачет?

– Нет. Спит.

– Ты присматривай за ним. Пока Халла не привыкнет, что у него больше нет матери и она не должна спускать с него глаз, я надеюсь, ты присмотришь за ней.

– Не беспокойся. За твоим сыном хорошо будут смотреть.

– Благодарю тебя, королева. Я знал, что смогу на тебя положиться.

Вынуть рунную кость из постели Гудлейв намеревался следующей ночью, при помощи Халлы, жены Ари – той женщины, которая в свое время подложила кость по его поручению и которой была доверена должность няньки маленького Свейна. Но еще в этот же день, ближе к вечеру, Халла сама прибежала к нему в гридницу.

– Конунг! – Женщина смотрела на него вытаращенными глазами и не решалась огласить свою поразительную новость. – Конунг! Там…

– Что – там?

– Там… Йомфру… Норвежская йомфру…

– Что? – Гудлейв обеспокоенно вскочил с места. – Ей хуже?

– Ей… Она… ее вообще там нет! – Халла всплеснула руками.

– Как – нет? Что ты мелешь? Она сбежала?

– Конунг, я не виновата! Или это тролли нас морочат, но…

– Что за тролли! – Гудлейв в нетерпении соскочил с высоких ступенек почетного сидения. – Показывай!

Халла с готовностью побежала вперед, хотя дорогу к девичьей конунг прекрасно нашел бы в родной усадьбе и без провожатых. Правда, бывать здесь ему приходилось нечасто – может, несколько раз, с тех пор как сам он вырос и перестал нуждать в женском попечении.

– О… тролли рогатые! – только и сумел выговорить он.

Взору его предстало невозможное зрелище: на лежанке, выделенной для норвежской йомфру и даже отгороженной занавеской, чтобы женская суета не беспокоила больную, сидела Сигвара и держала на руках спящего ребенка.

– Ты откуда здесь… и где… она… – Гудлейв в изумлении оглядел сначала свою подругу, потом девичью, но обнаружил, не считая служанок, только бабку Рагнхильд.

– Она, надеюсь, уже далеко, – язвительно сказала старая королева. – А ты, родич, припомни-ка пословицу: ложь сама дает лжецу по шее! И это еще самое мягкое наказание для тебя за все твои проделки!

– Мои… проделки? – Гудлейв смотрел на нее в изумлении, так его потрясло все происходящее. Да и отвык он за последние годы, что его, конунга, решения называются проделками, а не деяниями. И, будто вспомнив не такое еще далекое детство, он с испугом смотрел на грузную сердитую старуху, упершую руки в бока и явно собиравшуюся задать внуку хорошую взбучку. – А что я сделал?

– Вот что ты сделал! – бабка Рагнхильд извлекла из-под передника знакомый ему обломок кости с полузатертыми рунами и обвиняющее ткнула им в воздух. – Вот что! Я знаю, кто сделал эту кость! И кто привез! И кто приказал ее сделать! Приказал от очень большого ума! Эта норвежская дева – валькирия! Кто станет ее мужем, тот умрет, и долго ждать ему не придется! А ты собирался стать ее мужем против ее воли и воли Одина, пытался обманом выманить у судьбы скорую смерть! А сам даже ни одного подвига еще не совершил, чтобы не так стыдно было в Валгалле показаться! Понимаешь теперь, что ты натворил? Натворил бы, если бы тебя не спасли, как котенка из воды за шкирку!

– Валькирия? – Гудлейв не мог поверить. – Да какая же она валькирия, если она дочь Эйстейна конунга из Хейдмёрка? Или это не правда?

– Она-то дочь. Эйстейна из Хейдмёрка, – уже не так сурово подтвердила бабка Рагнхильд. – А ты-то понимаешь, что чуть не погубил сам себя?

– Но где она?

– Она уехала. К тому жениху, к которому ее послал Один.

– А Сигвара… – Гудлейв посмотрел на свою подругу.

– А я осталась! – с вызовом и торжеством подтвердила та его очевидную догадку. – И ты, конунг, должен меня благодарить за то, что я спасла тебя от нее. И ты не посмеешь обидеть меня – свободную женщину! – а к тому же мать твоего сына. Единственного и старшего сына! Может, ты наплодишь еще десяток сыновей от разных там знатных фру, но мой пузатик останется старшим навсегда!

Гудлейв присел на эту же лежанку, опустил голову и обхватил ее руками.

– А где же ее люди? – спосил он чуть погодя, имея в виду дружину Сванхейд. – Где корабль?

– Ушел со всеми. Чего ее людям делать здесь без нее?

– И то правда… Госпожа королева. – Гудлейв посмотрел на Рагнхильд и даже взял ее за руку, как в детстве. Все-таки это была его родная бабушка, и он знал, что она не захочет причинить ему вреда. – Ты ведь не опозоришь меня перед людьми… ну, с этой костью?

– Я еще не выжила из ума, чтобы позорить собственный род, – проворчала бабка. – Но никто не спасет обреченного, и если ты сам хоть кому-то расскажешь, вина будет не моя. Мы сейчас выскоблим ту проклятую кость дочиста, а если кто-то спросит, где же норвежская девушка, отвечай, что она всем приснилась. Понял?

– Понял. Ну, Рери… Он-то знал, кого увозит?

– Еще бы! – Сигвара усмехнулась. – Он и шазюблю ту подарил, чтобы йомфру могла в ней уйти вместо меня.

– И не жалко тебе… шазюблю? – Гудлейв покосился на нее, остывая и уже чувствуя скорее стыд, чем гнев. – Уехала ведь!

– Не жалко, – с гордостью ответила Сигвара. – Я ведь сохранила тебя, конунг, а это поважнее какой-то там шазюбли!

– Ну, тогда придется мне подарить тебе что-нибудь не хуже! – Гудлейв подвинулся ближе и обнял ее за плечи. – Ты ведь теперь свободная женщина, да еще и мать моего сына… Да, да – единственного и старшего!

Путь до сердца Свеаланда занял пять дней. Плыли вдоль берега, мимо полосы шхер, которые здесь тянутся вдоль всего побережья. Глядя на них, Рерик вспоминал предание о том, что великанша Гевьюн бычьей упряжкой вырвала из Свеаланда кусок земли – где теперь озеро Лауг – и уволокла на юг, чтобы сделать остров Съялланд. А шхеры – это обломки земли и камня, которые она растеряла по дороге.

На первой же стоянке Сванхейд перешла на свой собственный корабль, и весь остаток пути Рерик виделся с ней только урывками. Даже сам ее корабль, обычная снека с десятком весел по борту, часто терялся в строю лангскипов позади, и повидаться с ней ему удавалось только вечером, когда приставали к берегу для ночлега и он приходил узнать, все ли у нее в порядке и не требуется ли какая-то помощь. Она обращалась с ним приветливо, но сдержанно, и он отвечал ей так же. О том, насколько близко они познакомились, не знал никто. Но поскольку о тайных замыслах Гудлейва на ее счет тоже не знал никто, кроме Анунда конунга, то и появление йомфру Сванхейд среди дружины никого не удивило. Люди всего лишь подумали, что она благополучно успела поправиться к дню отъезда.

Анунд всякий раз сопровождал Рерика. На стоянках они ставили свои корабли рядом, и с Рериком Анунд обращался дружески, по-всякому стараясь выразить ему свое доброе расположение. Похоже было, что на него сильное впечатление произвели предсказания королевы Рагнхильд и предупреждение, что успех его начинаний зависит от дружбы с Рериком.

Он единственный изумился, увидев Сванхейд на корабле, потому что единственный знал, что она должна была остаться. Но Рерик знал, что ему сказать.

– В этой деве к твоему брату Бьёрну приедет его собственная славная гибель. И ты можешь сам решить, хочешь ли ты, чтобы он с нею встретился, или нет.

– Но… каким образом?

– Она – валькирия, избирающая на смерть. Воля Одина заставила ее обручиться с твоим братом. Это большая честь для него, что сам Один решил призвать его к себе и даже послал за ним свою служительницу. Всякий его родич должен радоваться это чести.

– Чтоб его… бесы взяли! – буркнул себе под нос Анунд, для которого, как для христианина, все старые боги и их служители были не чем иным как бесами.

Но все возражения насчет этого брака он тут же взял назад – видно, веру в силу древних богов и их решений он еще не утратил.

А Рерик принимал каждое слово Сванхейд без малейших сомнений. Два могущественных конунга, располагающие огромным войском, хотели, чтобы она осталась в Хельгелунде – она, девушка с дружиной всего в двадцать человек, сделала так, как хотела сама, и даже дружины не понадобилось. Как ей это удалось? Все сделалось как бы само собой. Ей даже не пришлось прибегать к колдовству, к которому пытались прибегнуть ее противники. Она вообще ничего не делала, совсем ничего – только лежала в постели и делала вид, что больна. Почему же ей все удалось? Потому что ее воля скользила вдоль нитей судьбы, а ее противники пытались идти поперек. Ну, и запутались. А она победила, не прилагая никаких усилий, и сами нравы и обстоятельства людей привели к тому, что все сложилось по ее воле.