Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев Страница 3

Лыжня прижалась к берегу и стала круто, зигзагами взбираться кверху. Почти у самого края подъема Ира оступилась и, громко смеясь, покатилась обратно. Костя встал на пути, но не выдержал толчка, упал. Ухватившись друг за друга и гремя лыжами, оба кубарем слетели с обрыва в рыхлый сугроб. Барахтаясь, Костя почувствовал, как что-то влажное и обжигающее на мгновение коснулось его щеки. Он быстро отвернулся и зарылся лицом в снег. Через минуту Ира, уже сверху, кричала:

— Рябчиков, может быть, вам помочь?

На фоне бордовой зимней зари Костя увидел резко вычерченный силуэт девушки в лыжном костюме, плотно облегающем ее складную фигуру.

— Сам выберусь, — глухо отозвался он снизу. — Идите, догоню.

Поднимался Костя не спеша. По лицу и за ворот катились холодные капельки тающего снега. Щека все еще горела от случайного прикосновения тугих и горячих Ириных губ.

«Ерунда какая-то получается, — думал Костя, потирая ладонью щеку. — Она, наверное, ничего и не заметила…»

Было уже совсем темно, когда, вытянувшись в ровную цепочку, лыжники шли по направлению к городу.

Они забрались на вершину древнего могильного холма. Отсюда, с высоты, вечерний город был особенно красив. Тысячи уличных фонарей мерцали звездами, отбрасывая острые золотые шпили в черно-синее небо. Что-то торжественное и манящее было в игре света. Лыжники стояли молча, как зачарованные. Только один Костя как бы не замечал окружающей красоты. Он сидел над самым обрывом развороченной древней могилы.

— Гоша, а когда разрыли этот курган? — тихо спросил он.

— В прошлом году. А что?

— Такую легенду погубили.

— Легенду? Какую легенду? — живо заинтересовалась Ира и подошла к Рябчикову.

— Была такая. О большой любви легенда. Дед мне еще в детстве рассказывал ее. На всю жизнь запомнилась.

— О любви? Это очень интересно. Расскажите, — попросила Ира.

— Да нет, не к месту как-то, да и не ко времени, — нетвердо отказался Костя. — Как-нибудь в другой раз.

— Нет, только сейчас. Я такая нетерпеливая, что не уйду отсюда, пока не услышу легенду. Ребята! — крикнула Ира. — Идите сюда. Сейчас нам Рябчиков что-то расскажет.

Бесцеремонность Иры задела Костю. Он решил отказаться, но тут же почему-то передумал.

— Ну что ж, можно и рассказать. Только, если собьюсь, строго не судите.

— Да ладно, не набивай себе цену, голубок, валяй, — подзадорил Гоша, присаживаясь рядом.

— Коль так — не буду, — с напускной серьезностью возразил Костя.

— Не люблю уросливых мальчишек, — как бы между прочим заметила Ира.

В голосе ее Костя услышал те же нотки, что звучали при произношении слова «трус» на автобусной остановке.

«Заноза, — подумал он. — Назло бы молчать».

— Ладно, — сказал он, — слушайте.

Немного помолчав, словно припоминая первые слова, Костя тихо вполголоса начал:

— Еще задолго до того, когда здесь поселился Тимофей Невежин[1], на этом самом месте, где мы сидим, луна кривая, как меч турецкий, глядела с неба. Костры дымились. На берегу Тобола в коврах богатых в шатре Кучума скучала Зара. Сердце юной искало друга. И в это время пред ханом грозным встал пленник смелый, красавец русский. Тряхнул кудрями, расправил плечи и молвил гордо: «Принять готов я смерть этой грудью, но на колени не упаду я. Просить не буду о даре жизни, хотя люблю жизнь, как сын Отчизну».

Глаза Кучума налились злобой, огнем блеснули. Девица Зара, вспылав любовью, с мольбою в сердце пред ханом пала и, задыхаясь, взмолилась слезно: «Отец любимый! Хотя по крови он мне далекий, его люблю я! Пусть будет старшим он братом добрым. Оставь нам жизнь, тебя прошу я!»

Еще сильнее гнев хана вспыхнул. Рука дрожала… Он замахнулся, но не ударил, глаза прищурил и рассмеялся: «Ну что ж, велю я быть вам вместе. Не с братом старшим, а с мужем верным, я поселю вас в шатре богатом. Живых оставлю в сырой могиле. И тройку борзых, что ветер в поле догнать не в силах, вам подарю я коней ретивых». Светило солнце, луна менялась: то серп, то полукруг, то шар. Орде покорной хватало дела. А хан…

Туманным утром, откинув полог, в шатре сидел он и взором тяжким смотрел, как в небо вершиной острой политый потом растет курган.

Земля стонала. Плач Зары юной был слышен долго. Ни злые вьюги, сухие ветры не осушили тех слез потоки.

Во тьме глубокой проспал и богатырь дней сорок долгих. На сорок первый он пробудился, расправил плечи, тряхнул кудрями и ровно в полночь (сам хан свидетель), как тройка-ветер за горы Камень летела вихрем, покинув склеп.

В карете легкой, держась за друга, умчалась Зара…

Прошли века.

К Тоболу снова вернулся воин красавец русский, и не один — с дружиной-другом. И хан жестокий, завыв по-волчьи, покинул степи, ушел в пустыни. А холм высокий, курган-могила, стоит и ныне. Ни вешний кипень, дождей потоки не смоют память рожденья дружбы!..

Костя замолчал. Перед глазами друзей по-прежнему сиял в огнях родной город. Гоша достал из кармана портсигар, постучал по нему папиросой и задумчиво сказал:

— Да… Ну а дальше?

— Дальше мне дед не рассказал, не знаю, — ответил Костя.

Он посмотрел на Иру, неподвижно сидевшую рядом. Взгляд девушки был устремлен куда-то в темноту ночи, словно в глубину веков.

За долиной Тобола, из-за бора, на черный, густо засеянный звездами небосклон, выплыла луна, круглая, рыжая, как каравай с подпалинами. Снег на лугу заблестел голубыми, холодными искрами.

— А дальше нам пора домой, — неожиданно вскочив, заявила Ира и, взмахнув палками, как крыльями, первая скатилась с кургана.

2

Рябчиков устроился в одной комнате с Гошей и Олегом.

Разные мысли роились у него в голове. Да и было о чем подумать. Приближалось к осуществлению то, о чем столько мечтал в армии. Пока никому ни слова. Пусть узнают, что и танкистом Костя не забывал о заводе. «Подготовлюсь незаметно, а потом… А что, если я где-то не додумал, просчитался? — спросил себя Костя, и неприятный холодок пробежал по телу. — Тогда…»

Перед Рябчиковым сразу же встали колючие, с искорками, черные глаза Иры. Они смотрели на него в упор и строго. «К черту, — выругался про себя Костя. — Ошибки быть не может. Все продумано и передумано сотни раз. Странно… почему я о ней так часто вспоминаю? Чушь какая-то получается. Дались мне эти глаза!»

Костя старался отвлечься, но глаза Иры, то строгие, то теплые и ласковые, не исчезали…

Поднимался Рябчиков рано. Едва-едва синее утро заглядывало в окно, он уже был на ногах. Не дожидаясь товарищей, он одевался и шел на завод. На западной