Дороги - Белла Яковлевна Барвиш Страница 8

Первое, что я ощутила, — это зависть. Почему я чужая им, отчего со мной Августа да Инна, а не они, к которым меня так тянет?

Наконец Степанов как будто набрался духу и сказал:

— Перепевин? Согласился старостой? Значит, твердо стал на путь исправления. У него последний срок как раз за преследование активистов. Главарь уголовной банды.

И снова я не поняла, говорит он эти слова просто так или действительно поверил в исправление Перепевина.

Разговаривать больше не хотелось. Может быть, Степанов почувствовал это — не знаю. Он вдруг густо покраснел и впервые за долгую беседу посмотрел мне в лицо. Я увидела маленькие, глубоко запавшие глаза, они смотрели растерянно и будто просили о чем-то. Через полминуты Степанов снова отвернулся и скучным голосом сказал, что нам необходимо разработать план обоюдного шефства, а пока я должна подготовить и провести в отряде какую-нибудь беседу. На этом мы распрощались.

Я вдруг поняла, что на совещании вобрала в себя много ненужных, мешающих мелочей. Не надо было слушать Инну с ее анекдотами. Впредь буду умнее.

Ночь уже давно завладела поселком, рассыпала по темному небу огоньки звезд, усыпила усталых людей. Только тайга, как всегда, не спит: тянет свою бесконечную заунывную песню.

А я мысленно уже готовлюсь к своей первой беседе в отряде. Хочу рассказать о том, что не смогла высказать ученикам на первом уроке: о силе художественного слова, о хороших, умных книгах. Только захотят ли меня слушать?

И вот день первой беседы. Степанов зашел за мной в школу, и мы с ним отправились в отряд. По дороге начальник отряда не смотрел на меня и длинно извинялся за то, что несколько бригад заняты на работе и присутствовать не будут. На пороге барака нас встретил высокий и худой завхоз отряда, окинул меня цепким изучающим взглядом, криво усмехнулся и, нелепо жестикулируя, доложил, что все в сборе, можно начинать.

Степанов посмотрел на меня тревожно и просяще, но ничего не сказал. Я почувствовала, что волнуюсь больше, чем перед первым уроком. Мы зашли в секцию. Ощущая на себе изучающие взгляды, не поднимая глаз, я прошла за Степановым к столу.

В первом ряду я увидела Аверина, Голованова, Перепевина. Сразу стало легче. Меня слушали молча, лица серьезные, сосредоточенные. И все-таки было непонятно: меня ли слушают или думают о чем-то своем. Попробовала шутить: они сдержанно улыбались, а Степанов тяжело отрывался от стула и, с трудом вытягивая шею, зорко вглядывался в ряды сидящих. Мне очень хотелось еще тронуть улыбками эти непроницаемые лица, и я старалась, как могла, но стоило раздаться смешку, как Степанов предостерегающе поднимал руку и строго прикрикивал: «Но! Но! Потише!»

Он был так поглощен наблюдением за порядком, что, по-моему, вовсе не слушал меня.

Я закончила и предложила задавать вопросы. Все молчали. Наконец чей-то извиняющийся голос сказал:

— Мы уж к следующему разу придумаем. Вы только приходите.

Я улыбнулась и спросила, о чем бы они хотели услышать в следующий раз. Слушатели мои оживились, несколько голосов одновременно выкрикнуло: «О Есенине!»

Начальник отряда вытер платком вспотевшее лицо и шею и проговорил, словно закончив тяжелую работу:

— Поблагодарите учительницу и — до свидания.

Нас проводили бухающие аплодисменты. Уже выходя, я увидела в последнем ряду лицо Барбакова. Он смотрел на меня удивленно и непонимающе. Чего он ждал и в чем я не оправдала ожидания — не пойму. На уроках он по-прежнему сопровождает чуть не каждое мое слово хриплым хохотом, и нет, кажется, такой силы, которая заставила бы его замолчать.

Устала я от него.

Бывают такие минуты, когда кажется, будто ничего в моей жизни прежде не было. Ни шумного института, ни подруг, ни города, только сейчас по-настоящему любимого. Города, где каждая, даже самая знакомая улица вечером, расцветившись огнями реклам, становилась такой загадочной и манящей. Будто никогда не слепил мне глаза тополиный пух, не звенели торопливые трамваи — а так всегда и было: тайга со своей горькой бесконечной песней и все вечера подряд оглушительный нарочитый хохот…

Если я даже брошу все и уеду, мне уже не избавиться от этого хохота, он будет преследовать меня. Одна надежда: может, надоест все-таки Барбакову. Надежда на чудо.

«Галина Глебовна! Извините, что беспокою вас. Не думайте только, что сейчас будет очередное объяснение в любви. Я знаю, что вы их получаете очень много, и если не выбрасываете, то у вас уже накопились целые тома. Знаю также, что и тем, кто не пишет и никогда не решится написать, вы нравитесь не меньше, а, может, даже больше. Просто не у каждого хватит смелости или глупости, уж как хотите, так и понимайте, навязывать себя человеку при теперешнем своем положении. Но не судите их строго. Представьте, вы долго шли по лесу, видели только корявые, изуродованные деревья, и вдруг на вашем пути оказалась молоденькая зеленая елочка. Разве вы не остановились бы, не залюбовались ею? Поймите же и нас, мы ведь тоже люди. Вы вошли в нашу жизнь, и, поверьте, стало как-то лучше жить. Я не умею говорить об этом, да и не для того сел писать. Просто мы стали ждать вас. А когда ждешь, время идет быстрее. Я знаю, о чем вы думаете, читая эти слова: о том, какую мы вам устроили встречу и как молчали, когда вы готовы были бросить на пол журнал и тетради и убежать. На все есть свои причины. Попробую объяснить, как сумею.

Я расскажу вам об одном человеке, а вы попробуйте понять его. Говорят, когда поймешь, легче простить. Не знаю. Ему-то совсем не нужно ваше прощение, это я хочу, чтобы вы поняли его и нас. Я расскажу, как было.

Он родился случайно. Есть еще такие матери, у которых дети рождаются против их желания и совсем им не нужны. Убить такого ребенка им не хватает смелости, отдать в приют вроде стыдно, а растить нет охоты. Я сам вырос в такой семье и знаю, как холодно на улице в одной рубашке, босиком, когда тебе всего семь лет и ты никак не поймешь, за что же тебя выгнали из дому на снег. Но я взялся рассказывать не о себе. Тот мальчишка ненавидел всегда пьяную мать, ее гостей, ненавидел ребятишек из класса за то, что они всегда чистые и сытые. И в десять лет убежал из дому. О нем никто не запрашивал, его не искали. На вокзале он спал под лавкой, выглядывая оттуда лишь тогда,