Мариша Пессл - Некоторые вопросы теории катастроф Страница 89

Рассылкой писем школьное руководство не ограничилось. На следующий день, в субботу, второго числа, папе позвонил Марк Баттерс, глава кризисной группы.

Я подслушивала разговор по параллельному телефону в своей комнате – с папиного молчаливого согласия. Раньше, до назначения главой, мистер Баттерс был человеком, неуверенным в себе. Цветом лица он напоминал восточное блюдо баба-гануш[407], а дряблым телом – старый, потрепанный и потерявший форму чемодан. Он постоянно подозревал, что ученики над ним смеются, придумывают обидные прозвища и шепчутся за спиной. В столовой на большой перемене он обшаривал глазами лица школьников, как служебная собака в аэропорту обнюхивает багаж, – не пытается ли кто протащить контрабандой насмешку? Но судя по звучному, вальяжному голосу в трубке, мистер Баттерс просто был человеком глубоко скрытых возможностей – не хватало всего лишь Малюсенького Бедствия, чтобы ему развернуться во всей красе. Отбросив Колебания и Сомнения с изумительной небрежностью человека, бросающего среди ночи кассету с эротическим фильмом в окошечко анонимного возврата в видеопрокате, он тотчас же их заменил на Властную Решительность.

– Мы бы хотели провести беседу с вами и Синь, всего на полчасика, в удобное для вас время, – сказал мистер Баттерс. – Кроме меня, будет присутствовать директор Хавермайер, а также детский психолог.

– Кто-кто?

(Папа, надо заметить, не верил в психологов. По его мнению, вся психотерапия сводится к держанию за ручку и поглаживанию по плечу. Он презирал Фрейда, Юнга, доброго доктора Фрейзера Крейна[408] и всех, кому нравится подолгу обсуждать с посторонним человеком свои сны.)

– Психолог! Поговорить о том, что вас тревожит, что тревожит вашу дочь. Сейчас у нас есть возможность пригласить прекрасного специалиста по детской психологии. Деб Кромвель приехала из города Рейли, она там работает в школе «Дердс».

– Понятно. Знаете, у меня в настоящее время есть только одна причина для тревоги.

– Что вы говорите?

– Да, только одна.

– Великолепно! И эта причина?..

– Вы.

Баттерс, помолчав немного, сказал:

– Ясно.

– Меня тревожит, что руководство школы целую неделю хранило молчание. Видимо, струсили. Наконец вы набрались храбрости позвонить – в субботу, между прочим, который там час… Без четверти четыре! И ничего лучше не придумали, как предложить нам явиться на сеанс психоанализа. Я правильно понял?

– Это всего лишь предварительная беседа. Боб и Деб хотели бы также встретиться с вами отдельно…

– Истинная цель вашего звонка – прощупать почву, не собираюсь ли я подать в суд на руководство школы и в городской отдел образования за вопиющее пренебрежение своими прямыми обязанностями. Я прав?

– Мистер Ван Меер, я не собираюсь вступать с вами в дискуссию…

– Вот и не вступайте.

– Я все-таки хочу сказать…

– Я бы на вашем месте не хотел. Учительница вашей школы безответственно… сформулирую иначе – ненормальная учительница вашей школы потащила мою несовершеннолетнюю дочь в горы с ночевкой, не спросив моего разрешения…

– Мы понимаем…

– Подвергла опасности жизнь моей дочери и еще пятерых школьников и, добавлю, свою собственную жизнь закончила в этом походе – насколько я понимаю, самым плачевным образом. У меня есть сильное желание обратиться к юристу и поставить целью своей жизни, чтобы вам, вашему директору – как его, Оскар Майерс?[409] – и всему преподавательскому составу вашей захудалой школы пришлось ближайшие лет сорок носить кандалы и полосатую робу! А если моей дочери вдруг понадобится с кем-нибудь обсудить свои тревоги, она в последнюю очередь обратится к школьному психологу по имени Деб! Очень вам советую не звонить сюда больше, разве только если захотите умолять о снисхождении.

Папа повесил трубку.

И я совершенно точно знала, что там, в кухне, он не грохнул трубку на рычаг, а повесил ее тихо и аккуратно, словно вишенку посадил на пирожное с кремом.

На самом деле тревоги у меня имелись. И папа был прав – я не собиралась делиться ими с какой-то Деб. Мне было необходимо поделиться с Джейд, Чарльзом, Мильтоном, Найджелом и Лу. Меня душила потребность рассказать им, что происходило с той минуты, когда я ушла от костра, и до тех пор, когда я увидела мертвую Ханну. Я не могла спокойно думать об этом, не могла бы обсуждать это с психологами или записывать на бумаге – сразу начинала кружиться голова и мозг отключался; так бывает, когда стараешься размышлять одновременно о кварках, квазарах и квантовой механике (см. главы 12, 35, 46 в кн. «Неконгруэнтность», В. Клоуз, 1998).

В тот же день, чуть позже, папа поехал в магазин за продуктами, и я наконец-то позвонила Джейд. Я рассудила, что она должна бы уже оправиться от шока (и даже, возможно, живет себе дальше, радуясь каждому дню, как хотела бы Ханна).

– Алло, кто ее спрашивает?

К телефону подошла Джефферсон.

– Это Синь.

– Извини, дорогая, она сейчас ни с кем не разговаривает.

И повесила трубку, не дав мне времени ответить.

Я позвонила Найджелу.

– Магазин керамики «Крич».

– Э-э… Алло! Можно попросить Найджела? Это Синь.

– Привет, Синь!

Это была Диана Крич, мама Найджела, точнее, приемная мама. Я с ней никогда не встречалась, зато сто раз говорила по телефону. Ее веселый, громкий голос мог, подобно снегоуборочной машине, раскатать в лепешку любую реплику собеседника – хоть одно несчастное слово, хоть Декларацию независимости. Потому мне представлялось, что это крупная, жизнерадостная женщина, вечно одетая в заляпанный глиной мужской комбинезон, а пальцы у нее наверняка толстые, словно картонные трубочки от рулона туалетной бумаги. Разговаривая по телефону, она смачно откусывала слова, будто зеленые твердые яблоки.

– Дай схожу гляну, проснулся он или нет. Когда в прошлый раз смотрела, спал как сурок. Только и делает, что спит, два дня уже. А у тебя как дела?

– У меня все хорошо. А Найджел как себя чувствует?

– Нормально. Конечно, мы до сих пор в шоке. Да все в шоке! Особенно школа. Вам уже звонили? Сразу ясно, боятся, что мы на них в суд подадим. Ну, мы, само собой, ждем, что скажет полиция. Я говорю Эду – пора бы им уже арестовать виновника или хотя бы сделать заявление. А то воды в рот набрали, нельзя же так! Эд говорит, они молчат, потому что не знают, что случилось. А я говорю: тот, кто это сделал, – о другом варианте даже думать не хочется, – наверняка уже летит первым классом в Тимбукту с фальшивым паспортом.

Я и раньше замечала, что Диана Крич в любой разговор ухитряется вставить слово «Тимбукту», как некоторые подростки вставляют «значит» или «это самое».

Она вздохнула:

– Филонят полицейские, вот что. Печально все это, но я счастлива, что вы, ребята, целы. Тебя же еще в субботу нашли? Найджел говорил, тебя с ними не было. А, вот и он. Подожди минутку, лапушка.

Она отошла от телефона – словно лошадка-тяжеловоз протопала по булыжной мостовой (Диана ходила в сабо). Приглушенные голоса, и снова процокали копыта.

– Он попозже перезвонит, хорошо? Сперва поест.

Я сказала:

– Да, конечно.

– Всего тебе хорошего!

У Чарльза никто не подошел к телефону.

У Мильтона включился автоответчик. Заунывные звуки скрипки, потом женский кокетливый голос:

– Вы позвонили Джоанне, Джону и Мильтону. Нас нет дома…

Я набрала номер Лулы. Не хотелось ей звонить – я чувствовала, что она наверняка сильнее всех расклеилась, – но с кем-нибудь поговорить было необходимо.

Лула сняла трубку после первого гудка:

– Слушай, Джейд, ты прости, пожалуйста…

– Ой, это Синь! – Я от радости понеслась на всех парах. – Хорошо, что дозвонилась! Ты как? Я тут с ума схожу, спать не могу совсем. А ты как?

– Это не Лула.

– Что?

– Лула спит, – сказала она чужим голосом.

Я слышала, что у нее включен телевизор. Кто-то бурно ликовал по поводу необыкновенной краски для стен – полное окрашивание всего за один проход. Краски фирмы «Герман» с гарантией прослужат пять лет, невзирая на воздействие дождя и ветра.

– Что ей передать? – спросила Лу.

– Да в чем дело-то?

Она повесила трубку.

Я села на край кровати. В окна лупило предвечернее солнце, нежно-желтое, цвета груши. На стене картины маслом – пейзажи с изображением лугов и полей – блестели, словно еще не до конца просохли. Кажется, потрогай пальцем – испачкаешься в краске. Я заплакала. Слезы текли медленно, туго, словно я надрезала ствол старого, иссеченного шрамами каучукового дерева и из раны еле-еле выдавливается сок.

Я отчетливо помню: именно эта минута была хуже всего. Не бессонница, не безответная любовь к телевизору, не бесконечно звучащая в голове фраза «Ханну убили, Ханну убили» – чем больше повторяешь, тем бессмысленней она становится. Нет, ужасней всего это чувство полного, безнадежного одиночества, как на необитаемом острове. И главное, было понятно, что это не середина и не конец, а только начало.