Золотое зеркало - Якоб Вассерман Страница 12

ненависть, его бессильную алчность. Пока он, как полководец на развалинах разгромленной крепости, наслаждался этим зрелищем, а оцепеневшие от ужаса рабочие и служащие все еще не двигались с места, -- слух его поразил чей-то жалобный стон. Сделав несколько шагов по направлению голоса, он увидел девушку поразительной красоты, с такими тонкими чертами и нежным цветом лица, какие встречаются почти исключительно у англичанок. ее тело было так сдавлено между обломками дерева и железа, что каждый хриплый вздох вырывался из ее груди вместе с кровью, а прекрасные глаза каждую минуту готовы были угаснуть. С жестом невыразимого ужаса очаровательная в исступлении страдания девушка протянула руки, словно говоря: возьми меня! держи меня! верни мне то, чего лишилась моя юность!  Ее взгляд горел огнем, искажавшим ее строгие черты и благородные губы, и, казалось, силился отвоевать у смерти еще один короткий миг жизни. Антонио Варга содрогнулся; и пока он осторожно опускал голову умирающей к себе ка колени, в нем впервые за всю его жизнь проснулась потребность общения с людьми, потребность привязанности и смутное предчувствие любви.  Когда девушка умерла, он выбрался из толпы людей, озабоченных спасением пострадавших и подачей им помощи, пошел в свою комнату, написал свою исповедь -- довольно педантичный документ с описанием злодеяния -- и, приведя в известность свои счета с человечеством, -- тотчас же урегулировал их и -- повесился.  В конце концов все-таки великих преступников делает мизерными то, что они падают под тяжестью своих преступлений, и падают не потому, что боятся суда земного, но потому, что мысль их слишком слаба, чтобы прямо и бесстрашно взглянуть в лицо действительности, а душа слишком ничтожна, чтобы вынести всю ответственность в себе самой. * * *  -- Лучше бы мне ничего не слышать об этом чудовище, -- сказала Франциска. -- Как несправедливо все на свете! бедный сторож не смеет искать врача, который мог бы спасти его маленькое домашнее счастье, а этот злодей, благодаря своему чудовищному злодеянию, привлекает к себе существо, трогательная нежность которого, на границе между жизнью и смертью, почти заставила меня плакать, потому что в ней так много истинно женского.  -- А также и глубокая мысль: Люцифер спасен ангелом, -- прибавил Ламберг.  -- Из всего этого ясно, как неопределенны и не доступны пониманию характеры, которые при поверхностном суждении считаются простыми, -- заметил Борзати. -- Так называемые простые люди больше всех зависят от судьбы и беспомощнее всех поддаются власти тайных сил и инстинктов, скрывающихся в их природе. Человек высшего порядка уже способен комбинировать, уже приготовлен к жизни умственной деятельностью или способностью совместных переживаний. Он пожинает опыт тех, которых жизнь коверкает и давит.  -- Именно в среде мелкого чиновничества и скрываются часто самые низкие, самые опасные страсти, -- сказал Каэтан. -- Какую порочность видим мы зачастую в простом деревенском школьном учителе! какое рассчитанное коварство -- в волостном судье! Вообразим себе такого добросовестного субъекта с рыжей головой и быстрыми глазами, как тот, что сидит внизу в гостинице и сосет свою грошовую сигару, потому что алкогольного яда ему уже недостаточно; -- предположим, что сдерживающие его социальные оковы пали и что его прихотям и властолюбию предоставлена полная свобода, -- и вся страна задымится от жертв, которых потребуют его тщеславие, глупость, честолюбие и фанатизм.  -- У нас есть и пример такого разнузданного честолюбца, -- сказал Ламберг, -- Колло д'Эрбуа был весьма посредственным актером в Лионе. Его без милосердия освистывали в каждой роли, в какой только он выступал. Плохие комедианты, которых освистывают, -- конечно, не редкость, но они должны учиться переносить свои разочарования и свое раздражение. Например, Колло д'Эрбуа судьба, очевидно, захотела показать, на что способен провалившийся фигляр, когда получает возможность мстить за пережитые унижения. Когда разразилась революция, д'Эрбуа отправился в Париж и был выбран в число членов национального конвента. Он тотчас же перевелся в Лион и повел там свой суд и расправу; он отправил на эшафот всех более или менее значительных критиков и издателей газет, не пощадил даже своего бывшего директора, сотоварищей, имевших несчастие пользоваться благосклонностью публики, влиятельных лиц из лионского общества, когда-либо выразивших ему словом или взглядом свое неодобрение. Вместе с кассиром и суфлером театра он уж заодно казнил и старого друга, который во время его артистической карьеры давал ему советы и наставлял его. На заседаниях, при чтении вердиктов, он держал себя необыкновенно величественно и произносил свои бездарные речи с таким же отсутствием всякого таланта, как, бывало, на сцене, с тою лишь разницей, что теперь он был совершенно гарантирован от свистков и шиканья.  -- А все-таки, он достиг того, о чем другие только тайно мечтают, -- со смехом воскликнул Ламберг.  -- Неужели ты такого дурного мнения об актерах, Георг? -- печально спросила Франциска.  -- Нет, милая, в общем -- нет! -- отвечал он. -- Несомненно во всяком случае то, что человек, у которого честолюбие превышает степень талантливости, всегда будет порочным.  -- Этот Колло д'Эрбуа напоминает мне месть одного инвалида, отличившегося во время франко-прусской войны, но не нашедшего ожидаемого признания своих заслуг, -- сказал Борзати. -- При Марс-ла-Туре он, простой рядовой, спас целую батарею, колотя направо и налево банником (больше из страха, чем в порыве отваги), и отбивался до тех пор, пока не подоспело подкрепление. Он был тяжело ранен и, так-как его поступок заслуживал высшей военной награды, он и получил медаль, дающую право на особенную честь: перед каждым, носящим этот знак отличия, постовая и караульная стража должна становиться во фронт и отдавать честь. Вернувшись калекой на родину, он стал хлопотать о месте ночного сторожа; так как инвалид на костыле и с одной ногой был для такого поста вовсе не желателен, то ему отказали, обещая найти ему другое, более легкое и даже более почетное место. Не тут-то было! он непременно хотел быть ночным сторожем, так как у него был прекрасный бас, и он уже мечтал о том, как, отзванивая каждый час, будет при этом распевать звучные песни о грозящих человеку опасностях, о вечности и о суете преходящей жизни. Рассерженный отказом, он проводил дни и ночи в пивных, а раз по десяти на день, к общему неудовольствию обывателей, проходил -- всегда в сопровождении грубо-ревущей толпы -- мимо гауптвахты, при чем дежурный всякий раз принужден был вызывать солдат для предписанного отдания чести герою и его высокому знаку отличия. На беспокойного обывателя жаловались, дело прошло через