Солнечный цирк - Гюстав Кан Страница 15

силы пара. Но посмотрите повнимательнее: рядом есть и другая карусель – на ней маленькие деревянные лошадки, несчастные, как дерево, которое вот-вот срубят, печально крутятся гораздо медленнее под глуховатые звуки маленького органчика; но ведь любому празднику нужно чуть-чуть архаики, не правда ли? Чтобы отец семейства мог, проходя мимо, сказать детям: «Вот от чего мы ушли, и вот к чему мы пришли; наступает наш век; будьте же, дети мои, достойны его».

Следуйте дальше, идите на громкие звуки, издаваемые корнет-а-пистонами, рожками и трубами; не обращайте внимания на атлетов-тяжеловесов, постарайтесь увернуться от фотографов, проскользните мимо ясновидящей-сомнамбулы, оставьте на другой раз самую толстую женщину в мире, стройную девушку в зеркальном лабиринте, генерала Тома-Тама[1] в сияющей форме английского адмирала, русского великана в медвежьей шапке – и вскоре вы увидите клоуна и маркизу, поющих мадригалы перед картиной, намалеванной невежественным бастардом Ватто, и строй закованных в латы рыцарей, которые, вероятно, научат ваших малышей наносить рубящие и колющие удары мечом, и вы увидите наконец великолепный, сверкающий в лучах электричества цирк Крамера, вход куда обрамлен огромными портретами директора и его звезды, мисс Лорелеи.

II

Вечерний свет накануне торжественного открытия праздника был таким серебристо-синим, таким нежным, таким прекрасным, что ярмарочные торговцы, презрительно относившиеся к постоялым дворам, не спешили возвращаться в свои кибитки и беседовали на площади о том о сем. Грумы из конюшни покуривали трубки, сидя на корточках у костров, где на углях готовился ужин. Тут и там бродили компании горожан, в темноте на короткие мгновения вспыхивали огоньки их сигар; клоуны шутили и дурачились, выгибаясь и делая отдельные танцевальные па под снисходительным и рассеянным взглядом Крамера, дававшего последние указания.

– Вот мисс Лолли и ее тень, – сказал ему какой-то наездник.

– Ее сумрачная тень, – добавил один из кривляк.

– Добрый вечер, влюбленные! – воскликнул Крамер, протягивая руки Францу и мисс Лорелее. – С пользой проводите этот прекрасный вечер?

– Да, дорогой директор.

И они пошли по широкой каштановой аллее, тихой и темной.

Взволнованные, они шагали бок о бок. Ветер срывал маленькие белые цветочки, а листва приглушала шум их шагов; до них долетали смутные звуки духового оркестра, не нарушавшие ни красоты вечера, ни их погруженности в себя; они шли, не разговаривая, как будто боялись, что шум может разорвать некую молчаливую игрушку, которая каким-то чудом оказалась у них. Они радовались прохладной ночи, спустившейся в парк, лунному свету, разлившемуся среди темных стволов. Выйдя к реке, они обнялись и двинулись вдоль парапета, ограничивающего променад.

Эта эспланада была главной частью местности; от голубоватой пустынной реки, змеящейся неподалеку, поднималась мягкая свежесть; деревенские огни постепенно гасли – двери в домах открывались, закрывались, приоткрывались еще и еще и наконец закрывались насовсем; в бледном сумраке всё погружалось в сон. Где-то далеко у них за спиной еще слышались звуки ярмарки, городской шум, глуховатая дрожь вокзала; перед ними была тишина и грезы.

– Франц, мой Франц, ты счастлив? – спросила Лорелея.

– Очень счастлив.

– Тебе нравится этот город?

– Как и все города, которые мы проехали и которых я не увидел и не узнал бы, окажись я в них снова; я живу, окутанный шлейфом твоего тела, твоих волос, взглядов и запаха; я опьянен, маленькая моя Лолли. А ты, ты счастлива?

– Конечно.

– Ты не жалеешь, что слушала меня в первый день? Те слова лились из меня, как свет утренней зари, как исходящее от тебя солнечное сияние на восходе.

– Нет, не жалею; я не подозревала, что ты за человек. Ты живешь, погруженный в мечты, тогда как все остальные суетятся.

– Наверное, мне бы тоже хотелось суетиться, как другие, двигаться, бегать, прыгать, пусть бесцельно, действовать ради действия, просто совершать прыжки в пространстве, чтобы только знать, что мои ноги могут оторваться от земли.

– О чем ты? На что ты жалуешься? Разве ты не любим? Ты уже не тот, кто чах в унылом замке. У тебя уже не те глаза-щелочки с расширенными и слишком светлыми зрачками. Ты приводил меня в легкий ужас, как прозрачная, но глубокая вода, как колодец, отражение в котором слишком длинное, слишком светлое. Теперь же я знаю, что ты – добрый испуганный ребенок, которого надо было согреть.

– И ты меня согрела. Ты была рукой, протянутой добрым гением. Твой голос был рогом, пробудившим всадников, охотников, стаи нетерпеливых, рвущихся вперед собак, затерявшихся в глубинах моего существа; с тех пор как я тебя знаю, мой голос стал звонче, твоя улыбка извлекла его из моей груди и повела к твоим губам. Моя голова покоилась на твоей груди и набралась сил, я смотрю прямо в небо и в твои глаза, а не упираюсь мутным взглядом в землю, ища непонятно что; твои желания, за которыми я старательно следовал, напомнили мне о реальностях человеческой жизни, о чарующих ароматах подлинности, о благодатных напитках природы, об обширных виноградниках, о полных ягод кустах по обочинам дорог, в которых можно укрыться, о сияющих горных хребтах, о прыжках диких зверей, о нежном мехе твоих шуб; я полюбил работу женщин, вышивающих цветы на тонкой ткани твоих платьев и рисующих пасторальные сцены и маскарады для твоих вееров; я полюбил садовников, вырастивших такой цветок, как ты, и работу солнца, позолотившего твои волосы.

Они спускались к реке по длинной пологой лестнице. Прямо под ними темнели руины крепости, которой когда-то был этот город. Старые камни отбрасывали смутную, влажную, подавляюще тихую тень, контрастирующую с весельем, исходящим от маленьких звезд, которые, казалось, зажигаются одна от другой, посылая друг другу мерцающие лучи. Млечный Путь, сияя серебром, тихо уходил в неведомую вдаль, к другим мирам, как бы обещая что-то неясное и нежное.

– Ты счастлив, мой Франц?

– Полагаю, да.

– Ты не уверен?

– О, конечно, уверен! Я уверен, что счастлив в эту минуту. Я уверен в этом, как в том, что прошлое мое было серым, что я страдал в одиночестве, погрузившись в мечты, что я был в добровольном плену своих желаний; теперь я спрашиваю себя, не стою ли я перед окном с видом на великолепный пейзаж, перед окном, которое будет закрыто, когда спустится вечерний туман, и после того как солнце по прихоти Природы на четверть часа оденет этот пейзаж в пурпур и золото, всё поглотит тьма. Мы идем спокойной и ровной дорогой твоей любви, вьющейся среди пологих склонов холмов (и повсюду можем передохнуть в прохладной тени среди играющих вокруг нас деревенских божков), и я боюсь своей хрупкости, боюсь, что ноги