Элис Адамс - Бут Таркингтон Страница 20

– В нижнем ящике лежали старые письма… Это те, которые тебе писал папа перед свадьбой?

Миссис Адамс улыбнулась и ответила:

– Они. Положи их обратно или на чердак отнеси… Делай как знаешь.

– Мам, а можно мне прочитать одно?

Миссис Адамс опять улыбнулась:

– Наверное, можно, раз хочется. Мне они кажутся довольно забавными.

Дочь улыбнулась в ответ и вынула верхнее письмо из пачки. «Моя милая, красивая девочка», – начиналось оно, и Элис в недоумении смотрела на это обращение. Слова поразили ее, будто она подслушала некую диковинную непристойность, и, перечитав фразу несколько раз, девушка двинулась навстречу дальнейшим шокирующим открытиям.

Моя милая, красивая девочка!

Вчера в это время на меня напал сильнейший приступ хандры, потому что ты мне не писала целых два долгих дня, а когда я не получаю от тебя вестей ежедневно, сердце мое наполняется горечью. Сейчас все изменилось, ведь я только что получил от тебя письмо и к тому же у меня самого для тебя есть новость, которая должна тебе понравиться, как понравилась мне. Любимая, представляю твое удивление, но приготовься узнать нечто, что непременно повлияет на наше будущее. Ситуация такая. Я и раньше подозревал о симпатии, испытываемой ко мне главой нашей фирмы с самого моего поступления на службу. Я видел, что он доволен моей работой, а когда взял меня с собой в деловую поездку, я более не сомневался в этом и, как выяснилось, не ошибся. Я, в свою очередь, считаю его лучшим начальником на свете, и ты тоже так подумаешь. Да, счастье мое, я только что разговаривал с Д. А. Лэмом, и после этой беседы готов ради него, если он вдруг попросит, отрубить себе руку, ибо его слова означают конец нашего ожидания: мы будем вместе. После новогодних праздников я стану главой отдела мелких расходов, и какое, по твоему мнению, я получу жалование? Целых одиннадцать сотен ($1100,00) долларов в год. Представь себе! Тысяча сто долларов за год – и не меньше! Теперь-то твоя матушка увидит, способен я о тебе позаботиться или нет. Как бы мне хотелось посмотреть на твое милое, красивое, любимое личико, когда ты будешь это читать.

Я готов выйти на улицу к людям, танцевать и кричать во весь голос, потому что это все, что я в данную минуту могу сделать, пока мы с ним опять не встретимся и не оговорим условия на следующей неделе; радость моя, твои родители больше не смогут искать отговорки и откладывать, и мы переедем в наш собственный маленький домик к Рождеству.

Ты счастлива?

Видишь, любимая, дело наладилось, перед нами гладкая дорога и все, что только пожелается. После многочисленных проволочек я уже почти не верил, что беды остались позади, а впереди только счастье и чудесная, прекрасная штука, которая зовется жизнью. Знаю, я отнюдь не поэт, и те стихи, которые я пытался накропать на пикнике, были ужасны, однако мои мысли про тебя – сами по себе поэма.

Напиши, как тебе новости. Я, конечно, догадываюсь, но все равно напиши.

Я получу твой ответ до возвращения домой и буду перечитывать его опять и опять, пока еду.

Твой вечно любящий

Вёрджил

Мать по-прежнему усердно терла щеткой пол коридора, когда Элис дочитала, вернула конверт в пачку, перевязала муслин лентой и положила письма обратно в ящик. Она читала письмо, все еще стоя на коленях, и теперь расслабленно откинулась назад и оперлась на руки, подсознательно устроившись так, чтобы ничто не мешало раздумьям. Лицо приняло удивленное выражение.

Элис впервые поняла, что жизнь ни на миг не прерывает свой ход. В юности на нее смотришь как на беспрерывный поток воды, застывший перед тобой, и видишь время сконцентрированным в одной точке: есть брюнеты, есть блондины и есть седые. До этой минуты девушка сомневалась, что мир существовал до ее появления в нем. Он представлялся не более чем фоном: луна светила лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту Элис летней ночью.

Однако это старое письмо поразило в самое сердце: сквозь него мерцал звездный свет былой зарождающейся любви. Перед Элис возникали сцены жизни матери и отца, тогда еще юных – они действительно когда-то были юными, – но их молодость миновала, а образы в письме стали выглядеть карикатурно. Ее тоже не минуют эти перемены, и все, что сейчас для нее важно, рассыплется в прах.

Закончив с уборкой во второй половине дня, Элис заглянула к отцу в комнату. Адамс успел достаточно окрепнуть, и присутствие мисс Перри потеряло необходимость; укутавшись в старые шали жены поверх халата, он сидел в высоком кресле у окна. Стояла хорошая погода, но Адамс с закрытой форточкой и в теплых вещах никак не мог согреться: на его плечах дочь увидела свой собственный старый вязанный крючком шарф; ноги отец укрыл тяжелым одеялом. Он сидел, смежив веки – плотно запеленутый, с иссохшей поседевшей головой на подушке, – и выглядел старым, маленьким, нелепым.

Элис хотела тихонько выйти, но Адамс, не открывая глаз, позвал ее:

– Не уходи, милая. Посиди немножко со своим стариком.

Она поставила стул рядом с его креслом.

– Я подумала, ты задремал.

– Нет. Я почти никогда не сплю. Разве что изредка ненадолго забываюсь.

– Как понять «забываюсь», папа?

Он взглянул на нее затуманенными глазами:

– Сам не знаю. Проносятся какие-то картины. Все перемешано: то передо мной прошлое, то мысли, как нам быть дальше… Ну, сама знаешь. В это время я вроде бы засыпаю… когда одно мчится за другим. Да, наверное, это такая дрема.

Она взяла его за руку и погладила:

– Что это за мысли? О чем это – «как нам быть дальше»?

– Я планирую, что надо будет сделать, когда я поправлюсь и смогу вновь работать.

– А зачем это планировать? Ты же вернешься в контору к Лэму.

Адамс закрыл глаза, тяжело вздохнул и промолчал.

– Папа, конечно, ты возвратишься! – воскликнула дочь. – Что ты такое говоришь?

Он медленно повернул к ней голову и поднял усталый взгляд.

– Я слышал, как ты на днях пришла из гостей, – сказал он. – Я все прекрасно понял.

– Ничего ты не понял, – заверила она его. – Ты ничего не мог понять, потому что там ничего особенного не случилось.

– Думаешь, я не слышал, как ты плакала? Зачем плакать, если ничего не случилось?

– Папа, это просто нервы. И ничегошеньки больше.

– Перестань, – проговорил он. – Мама все мне рассказала.

– Она же обещала молчать!

Мистер