Плоскогорие - Ясунари Кавабата Страница 5

Вот об этом-то белом в веере и поцелуе и хотел Суда рассказать старику-иностранцу. Но ему показалось, что своим рассказом он может оскорбить чувства европейца. Или, может быть, это только кажется ему как японцу. Так или иначе, Суда не мог себе представить, как был бы принят его рассказ собеседником.

Девушка, находившаяся справа от председателя, сидела на противоположной стороне на одном из крайних сидений. Суда был виден только ее профиль, выглядывавший из-за полной фигуры ее матери. У девушки было удивительно милое лицо, редкое даже для иностранки. Ее тоненькую шейку, казалось, можно было охватить пальцами одной руки. Белый цвет ее кожи издали напоминал белый цветок, выступающий на темном фоне, и не имел ничего общего с белизной японской кожи. Вид этой чистой девушки с ясными глазами еще более отбивал у Суда охоту рассказать о поцелуе. Суда чувствовал, что рассказ странно прозвучит в устах японца.

Поезд прибыл в Каруйзава ночью. На улицах висел густой туман. Стеклянные двери многих магазинов были уже закрыты. Пешеходы шли с раскрытыми зонтами в руках. События в то время еще не затронули Шанхая: прошло всего лишь несколько дней после возникновения инцидента в Северном Китае.

2

Сестра передала Суда странные слухи, ходившие по городу. Говорили, что китайцам запрещено пользоваться режущими инструментами, какого бы рода они ни были. Китайские портные, как всегда, открывшие свои мастерские в Каруйзава на летний сезон, не могут заниматься кройкой, так как им не позволяют пользоваться ножницами. Они в состоянии продавать лишь готовые вещи и не имеют права принимать новые заказы. После происшествия в Тунчжоу это признано опасным.

– Что за чепуха, – сказал пораженный Суда. – Что могут сделать портновскими ножницами несколько китайцев, приехавших сюда?

– Правда, странно. Но все так говорят.

– Даже стыдно слушать такие выдумки. Кто это вынес такое постановление? Полиция?

– Нет.

– Городская управа?

– Нет. Должно быть, иностранцы.

– Иностранцы?

Суда некоторое время не прерывал молчания. Он думал: «Хорошо, что это исходит не от японцев. Насчет иностранцев тоже сомнительно, но от них еще можно ожидать». Суда не то, чтобы сочувствовал положению китайцев. Он просто инстинктивно негодовал. Негодовал потому, что и в других местах бывали нелепые проявления предосторожности, родившейся из чувства презрения белых к желтой расе, подобные этому запрещению пользоваться режущими предметами. У японцев такое несправедливое презрение к представителям других рас выражается в иных формах.

В субботу во время полуденной давки на улице, возле почтовой конторы, была раздавлена велосипедистом собака. Какой-то европеец, наверное, владелец собаки – схватил ее под мышку и, размахивая кулаком над головой, побежал с ней к ветеринару. После полудня на месте происшествия, на перекрестке трех улиц, стоял уже полисмен, регулировавший движение. Будь на месте европейца японец, он также негодовал бы и жалел раздавленную собаку, но в поведении европейца бросалось в глаза не это, а побуждения явно гуманитарного свойства, способствовавшие созданию общества покровительства животным.

«Вот что значит город иностранцев – сразу же назначат полисмена для регулирования уличного движения», – подумал Суда.

В Каруйзава существовало общество дачников владельцев земли и домов, имевшее большое влияние в городском управлении и полиции. Прежде членами его в подавляющем большинстве состояли миссионеры, и общество отличалось своей строгостью и аккуратностью. Говорят, что было время, когда общество дачников-иностранцев почти нераздельно держало в своих руках бразды городского управления, вплоть до обследования и ограничения продажных цен в магазинах. Еще и теперь публичные места закрываются здесь по воскресеньям. Из магазинов в воскресные дни теперь не работают только один-два, торгующие религиозной литературой, но прежде закрывались почти все, наполовину в принудительном порядке. Молитвенных домов в настоящее время здесь имеется четыре.

Возможно, что со временем Каруйзава превратится в фешенебельную дачную местность, посещаемую преимущественно японцами, а из иностранцев членами посольств и коммерсантами, причем дачи миссионеров в стиле горных хижин перейдут в руки японцев, но порядок и общественные нравы, введенные миссионерами, останутся еще на долгое время. Еще и теперь оживление, царящее на улицах Каруйзава, носит весьма скромный характер. Кроме велосипеда, верховой езды, тенниса, гольфа, плавания и других развлечений спортивного характера, никаких иных не существует. Совершенно не чувствуется и запаха пудры. Для молодежи обоего пола, привыкшей к городской атмосфере с ее кинематографами и кафе, Каруйзава представляет мало привлекательного. – В нынешнем летнем сезоне в большую моду вошло ходить с обнаженными ногами, – говорили некоторые наехавшие из Токио.

– В этом году часто стали заказывать юката, с удивлением вторили портнихи. Несмотря на чисто дачный характер местности, в Каруйзава не было принято выходить на улицу в халате и с обнаженными ногами. Дачники гуляли, строго одетые, словно по проспекту Гинза. Это казалось смешным, но имело крепкие корни в желании не нарушать вежливости в отношении европейцев и приобрело характер обычая, поддерживавшего корректный облик города. Но, с другой стороны, в большом ходу были легкие европейские спортивные костюмы, дозволявшие держать ноги совершенно открытыми Молодые девушки, загоревшие под лучами горного солнца, выглядели жизнерадостными и дышащими здоровьем.

В течение одного лета через почтовую контору проходило до одного миллиона, а через банк – до пятисот тысяч иен, т. е. в обращении было около полутора миллионов иен – сумма очень большая для дачной местности, но, несмотря на это, буржуазный запах совершенно не выбивался наружу: дачники не поражали роскошью своих костюмов и не допускали никаких излишеств. Отвратительное преклонение перед всем европейским совершенно отсутствовало. Европейцы составляли лишь необходимый couleur local. Возможно, что со временем оживление и бесшабашная сутолока, с свойственные чисто японским новым увеселительным местам, охватят и Каруйзава, и она превратится в многолюдный курорт, где тон всему будут задавать вкусы нуворишей. Но пока позади главных улиц, принявших городской облик, все еще продолжала царить чистая, свежая атмосфера горной жизни, и этим Каруйзава была обязана европейцам, что вызывало у Суда невольное восхищение.

Но вот теперь, оказывается, этот порядок принял странные формы, выразившиеся в запрещении китайским портным пользоваться ножницами. Суда не мог отнестись к этому спокойно.

Он вспомнил, между прочим, что китайские рестораторы по-прежнему продолжают заниматься своим промыслом. Он сказал, смеясь сестре:

– Позволь, но разве это не странно? Что опаснее – портновские ножницы или поварской нож? Ведь здесь имеются два китайских ресторанчика «собая», которые работают как следует.

Действительно, ресторанчики ломились от публики, особенно в ночное время. Приказчики из магазинов, шоферы и прислуги