Бесприютные - Барбара Кингсолвер Страница 51

Октябрь был не самым подходящим временем для первого разрешенного Мэри врачами посещения Пайн-Барренс, и коричневый пейзаж Батсто подтверждал это. Потемневшие от дождя дома из необработанной древесины, раскисшие дороги, в которых увязали каблуки, деревья с листвой, опавшей в разной степени, – все, что он ненавидел в осени, собралось здесь. Но у каждого сезона есть свои дары! Нынешний ознаменовался замыслом Мэри написать новую серию статей на тему «Сосны во все времена года». Редактор из «Харпер мансли» прислал одобрительный ответ, а Мэри одобрение всегда воодушевляло. Эту ее особенность Тэтчер отмечал особо, поскольку самому ему подобного качества недоставало. Роуз неоднократно намекала ему на нехватку честолюбия, однако проблема была глубже: он c сомнением относился к похвалам, зато недоброжелателям верил на слово. Когда бы Тэтчер ни рассказывал Мэри о своих неприятностях с Катлером в школе, как не терпелось ему сделать и сегодня, он понимал, что хочет получить от нее поддержку, чтобы надежнее прикрепить свою маленькую ракушку уверенности к ее крепкому пирсу.

Свернув с дороги, они побрели по слякотной аллее; вдоль нее стояли дома, неотличимые друг от друга, с дворами, одинаково изрытыми колеями, и одинаковыми прямоугольниками огородов, засаженных репой и капустой. Тэтчер вспомнил солдат, за которыми ухаживал в госпитале. Перед концом жизни им всегда хотелось поговорить о местах, где она начиналась, об убогом деревянном жилище, которое они вспоминали с незаслуженной нежностью, о какой-нибудь улочке вроде этой, где грязь была мужчине по колено. Тэтчер уже испытывал унижение, предвидя выволочку, какую ему устроит Роуз. Надо будет постараться незаметно сразу отдать брюки Грейси и миссис Бриндл. Те вместе кипятили белье в котле, ни одна из них и глазом не моргнет при виде грязных хозяйских брюк. Где та приятность семейных отношений, о которой Тэтчер мечтал в свое время? Его мысли о жене представляли собой спутанный клубок: Роуз, с ее изысканным ароматом, с ее не вполне искренней ласковостью, была для него непреодолимым соблазном, как морфий для морфиниста, и в то же время – ложем из шипов. В последнее время по утрам она казалась настроенной на любовный лад – вероятно, снова думала о ребенке. А после, когда Тэтчер, обессиленный соитием, впадал в дремоту, в этот самый момент Роуз вдруг начинала активно обсуждать вопрос семейных приобретений. Сегодня – собственной коляски и лошади, потому что, мол, без них бедная Аурэлия не может наносить светские визиты состоятельным друзьям.

Неожиданно Мэри остановилась и крикнула:

– Мистер Фоггетт, доброе утро!

Фоггетт вышел из своей лачуги в красном фланелевом нательном комбинезоне, брюках со спущенными подтяжками и незашнурованных башмаках, хотя было уже далеко за девять часов.

– А, миссис Трит. Что, отправляемся на целый день в унылые болота?

– Да. Это мой друг, мистер Гринвуд, он поедет с нами. Мне надо вернуться и проверить свои маленькие папоротники, если вы соблаговолите нас сопроводить сегодня.

Движением плеч Фоггетт натянул на них спущенные подтяжки, вошел в дом и сразу появился снова в замызганной рубашке, застегнутой под подтяжками. Языки коричневых башмаков по-прежнему болтались, как языки запыхавшихся собак. Выведя из-за дома кобылу, он запряг ее в свой фаэтон.

Когда лошадь была готова и коляска протерта серой тряпкой, Фоггетт подал руку Мэри, потом обошел экипаж и взгромоздился на переднюю скамейку рядом с ней. Сельма без посторонней помощи вскарабкалась на заднее место, предназначенное для лакея, по-прежнему держа в руках огромную корзину с едой и маленькую лопатку, с которыми не расставалась в поезде. Взгляд ее светлых глаз был устремлен вперед, тонкие волосы торчали из-под шляпки с обеих сторон, как солома. Тэтчер заметил, какой одинокой чувствует себя девочка во время этих вылазок. Поглощенная своей ботаникой, Мэри, похоже, забывала о Сельме, пока не возникала необходимость что-нибудь поднять или перенести. Мэри уже болтала с Фоггеттом о будущих морозах. Тэтчер занял место позади кучера, рядом с Сельмой, на скамейке, представлявшей собой не более чем оструганную планку.

Фоггетт цокнул языком, повозка резко дернулась, отбросив Тэтчера назад, и ему пришлось схватиться за скамейку. Интересно, как лакеев не сбрасывало в канавы, подумал он. Сельма вцепилась в корзинку с едой, стоявшую у нее на коленях. Тэтчер решил обращаться с ней сегодня так, как он обращался бы со своими учениками, если бы Катлер выпустил их за порог школы. Чего, вероятно, никогда не случится, принимая во внимание напряженные отношения между ним и его работодателем. Тэтчер прекрасно представлял то, что его ждет впереди: возмущение жены, трещины в оседающем доме. И разочарование Мэри из-за ущерба, наносимого Катлером его ученикам. Бедные девочки с унылыми лицами, замкнутые от страха, запертые в стенах класса, пока их прямо оттуда не определят в кухню или замуж.

«Я как в западне в этом удушливом доме!» – сегодня утром бросила ему Роуз. В детстве она любила ездить на лошадях. Больше всего на свете, сказала она. По узким дорогам между фермами и виноградниками Роуз неслась до самого Мейс-Лендинга так, что ленты капора развевались на ветру, порой с друзьями, иногда одна. Отец арендовал для нее маленького белого мерина в конюшне на Ист-авеню, после папиной смерти содержать его стало не по средствам. Как это нечестно, возмущалась Роуз, вначале иметь так много, а теперь жить, не имея почти ничего. Притом что она добросовестно делала все, что от нее требовали. Тэтчеру ставилось в укор все, на что он не мог взглянуть ее глазами. Легко ему довольствоваться парой старых туфель и половиной краюхи хлеба, указывала Роуз, его жизненный путь разворачивался в противоположном направлении. Это было правдой. Тэтчер начинал свою жизнь в тесной лачуге, из которой вышел в мир, и тот с каждым годом открывал ему новые горизонты. Будь он лучшим мужем, он бы понял, насколько потребность Роуз в комфорте отличается от его собственных запросов. Разумеется, у женщины запросы более высокие, однако сама она ничего не может сделать, чтобы исправить свое положение.

Мэри обернулась, желая привлечь внимание Тэтчера к окружающей флоре.

– Восковница! – крикнула она, перекрывая цокот лошадиных копыт и скрип рессоры.

Теперь они находились за пределами города и ехали через лес высоких сосен, сквозь которые дневной свет просеивался на землю разрозненными пятнами. Сельма, похоже, знала, что имеет в виду Мэри. Она уже подставила руку под проносившиеся мимо кусты, чьи восковые листья шлепали ее по ладошке. На ветвях поблескивали белые ягоды. Сельма поднесла свою маленькую ладошку к носу Тэтчера, чтобы тот ощутил запах восковницы: океан, лимон, свечной воск.

– Первопоселенцы использовали этот мирт, чтобы