Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню Страница 6

Меланхоличный нежный викарий! О нем стоит сказать несколько слов. Добрые судьи, я полагаю, сочли бы его проповеди восхитительными. Плохо одетый, полуголодный, болезненно бережливый, он всегда с сердечным терпением навещал бедняков… Но при всех сложностях жизни они с женой были счастливы настоящей любовью, которая, как известно, вечна. Он был для нее идеалом викария, а помимо этого — самым умным, самым милым, самым лучшим из мужчин. Она же для него… Как тут объяснить? Она для него всегда была прекрасной первой любовью, ни на день старше. Каждое лето еще больше золотило ее роскошные волосы, еще ярче расцветал румянец на ее округлых щечках, и с годами она становилась все краше и краше. Викарий смотрел на нее и чувствовал, как его сердце разрывается от тщетного желания выразить любовь, но и без слов сильное чувство освещало его лицо, наполняло огнем добрые глаза.

Пришло время, и она рассказала милому Уилли секрет… Переполненные восторгом, они сжимали друг друга в объятиях в крошечной гостиной и плакали от радости, хотя и чувствовали страх. Теперь они любили друг друга еще отчаяннее, чем раньше.

По вечерам викарий читал ей вслух, а ее красивые пальчики были заняты работой, преисполненной чудесного ожидания. Маленький гость был на подходе; это крохотное создание с бессмертной душой непременно станет таким же умным и красивым, как Уилли, думала будущая мать.

— Ох, Уилли, дорогой, надеюсь, я доживу, чтобы увидеть, как наш ребенок подрастет? Ах, Уилли, это же будет так печально — не дожить.

Викарий, улыбаясь сквозь слезы, обнимал ее, утешал и рисовал картины великой грядущей радости.

К должному времени маленькие чепчики, рубашечки, платьица — весь крошечный гардероб был готов, и вот пришел день, когда долгожданное чудо появилось на свет. Вот же оно — но глаза молодой матери были закрыты, а нежные руки, которые сшили все эти одежки и жаждали обнять дитя, лежали неподвижно.

Бог дал — Бог взял, да будет благословенно имя Его. Все верно, да будет благословенно имя Божье за ту любовь, которая попирает смерть, которая озаряет память меланхоличным светом, и свет этот будет освещать далекое будущее, потому что дрожащий лучик есть ниточка, ведущая нас на небеса. Благословен Бог за дары и потери, благословен за тоскливые воспоминания и боль надежды.

Малышка — сокровище — была здесь. Казалось бы, как тут не воскликнуть: бедное покинутое дитя! Но с этим крохотным компаньоном, за которым нужно ухаживать и приглядывать, горе молодого викария превратилось в чудесную любовь, и в этой любви было утешение, был живой источник обращения к той, кого забрал Бог.

Но вскоре появилась новая проблема. Сквайр Фэрфилд, жадный до денег, подал иск, связанный с арендой дома викария. Викарий не знал законов, и, несомненно, он бы подчинился воле сквайра, однако в этой битве епископ взял командование на себя.

Дело затянулось. Оно длилось почти два года, и тут вдруг преподобный Уильям Мэйбелл подхватил простуду, которой никто поначалу не придал значения. Напрасно. Собрат-священник из Уиллоуфорда по доброте душевной взял на себя его обязанности в воскресенье, а на следующий день, в понедельник, викарий умер.

Доктор из Уиверна сказал, что ему не хватило жизненных сил: викарий жил слишком скудно, и он ослаб, как дитя.

Но было еще кое-что. Когда по воскресеньям сладкий звон уивернского колокола дрожал в воздухе, потерявший любимую вдовец смотрел на деревья старого кладбища, и тоска охватывала его сердце. Вот почему его дух смирился со смертью, когда пришел час.

Генри Фэрфилд знал, конечно же, что викарии не обязаны платить аренду, знал и о том, что ему противостоит епископ, но, человек желчный и жестокий, он избрал тихого викария, чтобы выместить на нем свою злобу на жизнь. Когда начиналась проповедь, сквайр с мрачным видом выходил из церкви. Он всегда смотрел на викария тяжелым взглядом, он ни разу не сказал ему ни слова в поддержку после смерти жены — повернулся к нему спиной; доходило до смешного — он выгнал корову викария с пастбища и запретил пользоваться тропинкой через поля поместья, которая делала путь в церковь короче. То есть любыми способами он заставлял викария почувствовать свое неудовольствие.

Викарий сносил все это очень спокойно, не ропща, но теперь все было кончено, страница перевернута, ни одну линию не стереть, ни одну не добавить. Теперь викарий был мертв.

— Он мертв и погребен — получил то, что заслужил, — сказал, узнав об этом, сквайр. — Неблагодарный негодяй. Ты пойдешь и скажешь им, что они должны освободить дом двадцать четвертого, а если нет — выставишь вон, — обратился он к своему слуге Томасу Руку.

— Но там маленький ребенок викария, кто о нем позаботится, сэр? — спросил Томас после недолгих колебаний.

— Ты или епископ, будь он проклят.

— Я бедный человек, а епископ… он не захочет…

— Тогда работный дом, — отрезал сквайр. — Туда попадает всякое отродье.

Он одарил слугу взглядом, который мог бы сбить с йог, развернулся и ушел. А через неделю сам отправился в дом викария вместе с Томасом. Дульчибелла Крейн пошла показывать Томасу нижнюю часть дома, а сквайр поднялся по лестнице и, наклонив голову, вошел в комнату.

Стук собственных сапог помешал ему услышать тихий плач ребенка раньше, но теперь он хорошо его слышал. Сквайр остановился. Признаться, он и забыл об этом жалком создании и уже повернулся, чтобы уйти, но передумал. Подошел, склонился над колыбелью, и плач прекратился. Большие глаза на очень красивом, ангельском личике, все еще мокрые от слез, смотрели на него с искренним удивлением. Рядом не было няни, и одиночество испугало малышку, поэтому она обрадовалась появлению мрачного сквайра и теперь вглядывалась в него с невинным доверием.

Кто бы мог подумать… В пеленках лежало крохотное олицетворение человеческой слабости, а над ним высилась статуя с хмурым взглядом. Ожесточившееся сердце, маниакальная гордость, готовая взорваться яростью при намеке на порицание, — и невинный свет младенчества. Можно ли представить состязание более безнадежное?! Но добрый Создатель, который, несомненно, любил бедного викария, заставил их глаза встретиться.

Плач ребенка стих, крупные слезинки застыли на изумленных глазах, маленькое личико было бледным, но отнюдь не испуганным. Этот взгляд длился лишь несколько секунд, но таинственная работа любви была сделана. «Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало