Правила волшебной кухни 9 - Олег Сапфир Страница 5

— Ну и? — уточнил я. — Хорошо же.

— Хорошо? Да это же! Это…

Сальван буквально захлёбывался слюной от восторга.

— Это Серебряные Эльба! Их сок лечит от депрессии и лишая! А это дерево называется «Клён Мудрости»! Если настоять их на спирту, можно вспомнить всё, что когда-либо забыл! А это Брыкдрасиль! И как бы теперь в городе эльфы не появились…

Он ещё долго перечислял мне незнакомые названия, и все эти породы, по его словам, были магическими и последними в мире. Я же стоял и слушал этот восторженный бред, а внутри у меня всё отчётливей закрадывалось подозрение, что синьор тунец — не совсем тот, за кого себя выдаёт.

Так вот! Саженцы есть? Леший доволен? Ну да, ну да. Покой мой длился недолго. Леший перестал донимать своим нытьём окрестную нечисть и переключился на меня. То есть теперь ныл точечно, как нытливый снайпер.

— Маринари, мне нужны удобрения!

И понятное дело, что не простые. Сальвану потребовались опилки, которые напилили на холмах Родоса в полнолуние. И компост из листьев вековых дубов. И обязательно воду для поливки из высокогорных источников. Тут у меня не впервые, конечно, но особенно чётко проскочило сожаление о том, что я вообще во всё это ввязался.

Дальше — больше. Уже на следующее утро после того, как сквер высадили, в префектуру понеслись жалобы не от нечисти, а от обычных людей, окрестных жителей. А Аугуриели встретил меня в кабинете со скорбным выражением лица и фразой:

— Шеф, всё пропало…

Что было? Был цирк. Непонятно где, синьор Сальван раздобыл моток колючей проволоки и обнёс ей новый сквер. А чтобы уж наверняка, ещё и напряжение к ней подвёл. То есть вместо того, чтобы радовать жителей Дорсодуро островком зелени, теперь мы пытались убить их весьма изощрённым и изобретательным способом.

Плюс ко всему в центре этого зелёного укрепрайона на кресле-качалке сидел сам леший. С ружьём. В итоге клялся-божился, что заряжено оно солью, но проверять мы этого не стали.

— Ты что творишь⁈

— Это я что творю⁈ — тут Сальван оборзел настолько, что наставил на меня ружьё. — Я охраняю реликтовые деревья!

— Прекрати!

— Ты сам виноват, Маринари! Это ты нашёл такие растения, за которые я готов убивать! Они бесценны! А что, если кто-то их сломает⁈ Что, если дети будут ветки рвать⁈ Что, если собака возьмёт да и…

— Сальван, успокойся и опусти ружьё. Мы всё решим мирно. Напоминаю, что я префект. И я обещаю, что донесу до жителей района информацию о том, что на деревья в твоём сквере даже дышать нужно с осторожностью.

Он ещё долго бормотал что-то про редкие виды и про то, что люди не понимают ценности природы, но потихоньку начал успокаиваться. Во всяком случае ружьё убрал.

В итоге кое-как мне удалось убедить лешего в том, что он живёт в городе, сквер сделан для горожан, и горожане так или иначе будут шастать по его владениям, которые, если уж начистоту, вовсе и не его владения. Через час сквер снова был открыт. А толпа, которая с опаской наблюдала за всем этим спектаклем с безопасного расстояния, спокойно разошлась…

— Да-а-а, — улыбнулся я и вернулся в настоящее.

Сделал глоток вина, и снова унёсся — на сей раз в будущее. Завтра мне предстояло наконец-то вплотную заняться заготовочным цехом. Давно пора. «Марина» работает уже не на пределе возможностей, а где-то за ним. А над понтонами я, кажется, вообще контроль потерял. Стараниями синьора Рафаэле, они плодятся по Венеции как грибы после дождя. В геометрической, так сказать, прогрессии. И каждой точке нужны заготовки.

Но! Чёрт с ним. Это всё завтра, а сегодня — вино, Джулия, сестра и хороший вечер…

Интерлюдия. Неизвестный

Трущобы Мумбаи пахли как трущобы Мумбаи, и никакие возвышенные или же, наоборот, саркастичные метафоры не в силах передать этот аромат. Аромат, к слову, был первым, что почувствовал человек.

Человек пришёл в себя в одной из заброшенных лачуг прямо на краю железной дороги, и сперва мог сказать о себе лишь то, что он мужчина. На нём была яркая гавайская рубашка, шорты, и бесчисленное количество фенечек на руках. Всё.

Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне. Человек огляделся по сторонам, заметил равнодушную толпу и понял, что не понимает о чём разговаривают люди вокруг него. То есть… на каком-то же языке он думал, но явно не на этом.

Он попытался вспомнить кто он, откуда и что с ним случилось, но не получилось. То есть вот совсем. В памяти не было вообще ничего — ни имён, ни лиц, ни лиц, ни событий. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться и начать разматывать клубок.

А местные тем временем, проходя мимо него бросали недоумённые взгляды и перешёптывались меж собой.

— Миллер, — раз за разом слышалось ему. — Миллер…

И каждый раз, когда звучало это слово, до боли похожее на чью-то фамилию, индусы смотрели прямо на него.

Когда человек оклемался настолько, чтобы подняться на ноги, он первым же делом попытался спросить у прохожих кто он такой, но никто не понимал его английский. Хинди? Маратхи? Да чёрт его разберёт. Люди лишь повторяли: «Миллер. Миллер».

Так человек и блуждал по трущобам до тех пор, пока один старичок не сжалился над ним. Жестами попросил стоять на месте, а после сбегал куда-то и принёс потрёпанный глянцевый журнал и зеркало. На обложке журнала была фотография человека в дорогом костюме, с надменным лицом и с руками, от которых исходило магическое сияние. А в зеркале…

— Ой…

Практически тот же самый человек, только грязный и заросший.

— Миллер, — улыбнулся старичок. — Миллер.

Да, действительно, этот Миллер с фотографии был чертовски похож на него. Те же глаза, тот же нос, те уши… но…

— Что это значит?

Опять-таки жестами, человек попросил у старика-индуса журнал, который, благо, был на английском, и прочёл статью, в которой говорилось, что некий Эдвард Миллер — величайший маг современности.

В сердце у человека затеплилась надежда, но… сразу же потухла. Отложив журнал, он попробовал сделать то, что, согласно статье, умел делать Миллер. Он сосредоточился, сконцентрировался и попробовал сотворить хоть какую-то магию. Однако ничего не произошло. У человека не было магии. То есть вот совсем.

Тогда человек попробовал ещё раз. И ещё раз. И ещё…

— Миллер, — шептала толпа, наблюдая за его