Принцесса, подонки и город тысячи ветров - Анна Ледова Страница 13

Прижилось и одно прозвище, и второе. Вежливость тут оказалась не в почёте, наоборот, считалась признаком слабости. Въевшиеся под кожу «благодарю» и «не затруднит ли вас…» засунула, куда велели. Лишних слов здесь не любили.

О способностях моих знали Ольме и Ульвен-волк, потому что даже от полукровки-оборотня такое не скрыть. Остальные порой ведьмой величали — было. Кому же в голову придёт, что потомственный маг-стихийник в подонки подался. Дно и магия — это как Кустарный квартал и та же Эльдстегат: пропасть.

Какой там ратга́уз, учёные мужи в магистрате или даже Серая Гарда с «сикерками»! Доброй половиной Дансвика заправляло Дно. Профессиональные воры всех мастей, шулера, сутенёры, попрошайки, «счастливчики» — вся теневая жизнь города подчинялась строгой иерархии. Люди безмастные, они же бездна, уважительно величали нас донными жителями, а мы сами себя — подонками. И достаточно было намекнуть понятным словом о своей причастности ко Дну, как трактирщики оставляли за нами лучшие места, а стражники внезапно становились глухи и слепы.

Мне с самого начала повезло закрепиться самой по себе, не встав под кого-то. Сначала с Ольме в сцепке работали: он лямзил, я отвлекала терпил ветрами да прислушивалась. Вслед за бархатным плащиком пришлось продать и красивое платье, и туфельки. А когда выпал первый снег, то и со своей роскошной косой распрощалась — Агнешка давно на неё заглядывалась. С тех пор и стриглась коротко, а то поди промой эту гриву. Чудом паразитов ни разу не подцепила, тут это обычное дело.

Вскоре и на мой острый слух и нюх спрос нашёлся; перевели из мальков в рыбёхи, так и я теперь гордо стала именоваться донным жителем. Вдвоём и вытянули первые месяцы, ютясь валетом на одном матрасе. Ольме первой демонстрации моей силы было достаточно: хватило ума под юбку не лезть, за что я ему до сих пор благодарна. Над нами сначала мамка старшей была, потом Хомс-жирдяй, потом Скондрик. А теперь вот. Сама плавничок отрастила, малька под себя взяла.

Кустарный квартал держал Князь, он же Локоть, я теперь непосредственно перед ним отвечаю. Глубже него, говорят, есть Чёрный Скат, тот контролирует всю западную часть города в третьем и четвергом круге. Человек он уважаемый, сам во втором круге живёт в отдельном доме и даже не прячется. А ещё выше, говорят, такие люди, что и к монам запросто в дома вхожи. Те уж ручки сами не марают. Но и над ними своя величина имеется. А вот кто самая глубинная акулька — то даже Локтю неведомо.

Лягушонку я бросила шерстяной плед на ободранное кресло.

— Спать пока тут будешь. Хоть звук от тебя ночью услышу — на двор выгоню, усёк? — предупредила я мальца.

И сама завалилась на свою узкую кровать, не раздеваясь. Ну, денёк. Спустя короткое время от кресла донеслось громкое урчание. И мой пустой желудок вторил ему следом. Я только вздохнула и провалилась в сон.

* * *

Кри́стар Э́рланн и Ко́станц Сто́рдаль

— Ну, что скажешь, Коста?

— Воздушная магия, вне всяких сомнений. Отлично замаскирована, но ты же знаешь, мне любые артефакты нипочём.

— Потому и позвал.

— Потенциал большой, а умений ноль. Из всех возможностей стихии будто ничего, кроме ветров, не знает. Но, должен признать, ими управляет мастерски. Метки мага нет.

— Это я и сам заметил.

— Откуда вообще такое чудо взялось: незарегистрированный стихийник?

— Хотел бы и я знать…

— А что за цирк устроил с деньгами? Я думал, она тебе лицо расцарапает.

— Да… — Кристар лишь махнул досадливо рукой, сам не понимая, зачем выставил девчонку в таком свете. Не понравилось, с каким интересом Коста смотрел на босячку, и то, как она не отрывала взгляд от заразительной улыбки брата.

Глава 4

— Ну, и что мне с тобой, беда, делать?

Хвенсиг испуганно замер над тарелкой с яичницей, подняв на меня перепачканную желтком мордашку.

— Да ешь ты уже, себя спрашиваю, не тебя, — поморщилась я, но махнула подавальщице. — Марта, пирожков с печёнкой ещё принеси! Да Малышу шепни, что сопля эта белобрысая теперь на ветру колышется, пусть на меня всё пишет.

Ну, сопля ведь и есть. Сколько ему, восемь-девять? А мамка, верно, с красавцем-северянином согрешила: волосы у Хвенсига льняные, лёгким завитком вьются, глазёнки чистые, синие, голосок ангельский. Поздравительная открытка, а не малёк. Но о родне у подонков спрашивать не принято, раз очутился человек на Дне, то, считай, и нет у него никого больше. Захочет — сам расскажет.

Нет, в щипачи он зря полез. Ему бы с таким портретом милостыню у храмов просить, пока из возраста не вышел. Или в сцепке с кем разыгрывать «потеряшку» в богатых кварталах. Вложений-то тьфу: отмыть, причесать, одёжку хорошую прикупить. Может, действительно сговориться с кем за малую долю? Кто у нас там в «подорожниках» по центру работает? Схема-то проще некуда… Хоть так содержание отрабатывать начнёт, а там видно будет.

Знать бы ещё, кто за малька приставам двести койнов отстегнул, и не перешла ли я сейчас дорогу неведомому благодетелю тем, что эту соплю под себя взяла.

— Значит, так, икринка. Понял уже, что к чему? Отныне руки за пазухой держишь. Узнаю, что снова по карманам пошёл — сама выпорю. Не умеешь — не берись. Теперь что ни сделаешь — всё на меня ляжет, а репутацию портить мне сейчас никак нельзя. К новым делам сама пристрою, всё отработаешь. Жить у меня будешь, харчеваться у мамки.

— Так я теперь взаправдашний подонок? — не веря собственному счастью, спросил малёк.

— Прилипала ты придонная, ясно? Стряхну — разом течением на отмель вынесет.

— Ясно, Ветерок, — захлопал тот выгоревшими ресницами.

Ясно ему, как же. Сколько до этого учила, пока впрок не шло.

— С тебя ещё за вчерашнюю выходку причитается. Умеешь же подставить…

Подстава эта принесла мне двести монет за день работы, но Хвенсиг о том не знал, лишь виновато опустил голову. Я отсчитала ошеломлённому лягушонку двадцать койнов: стандартную десятину за наводку. Десять тут же забрала обратно — плата за грядущий месяц. Ещё пять вычла за лишний рот у мамки Трефы. Угол, так и быть, на себя возьму, как и сегодняшний завтрак в трактире. Всё равно с новым плавничком пора перебираться в комнату получше.

Но и на оставшиеся пять железок Хвенсиг смотрел как на неведомое богатство.

— Башмаки хорошие купи, —