Не кошерно - Лебрута алей Ла Страница 13

Мама, тётя Фира, соседка Светлана Михайловна, какой-нибудь «очень приличный молодой человек» (обычно лысый, с потными руками, и не молодой).

Салат оливье. Шампанское. Телевизор.

«Рита, когда замуж?»

«Рита, часики тикают!»

«Рита, вот Аркадий — свободен!»

Не могу.

Не в этот раз.

— Мама, я не приду.

— Что?! Почему?!

— Плохо себя чувствую.

— Что значит — плохо?! Заболела?! Температура?! Я приеду!

— Нет! Не надо приезжать! Я просто... устала. Хочу побыть одна.

— Одна?! На Новый год?! Это ненормально!

— Мама, пожалуйста.

— Рита, я понимаю, что ты... что у тебя... что этот... — она не может произнести его имя, — что он... Но это не повод! Жизнь продолжается! Нельзя прятаться!

— Я не прячусь. Я отдыхаю.

— Ты — убиваешься! Из-за мужчины! Из-за гоя!

— Он наполовину еврей.

— Наполовину — не считается! Не по папе!

— По маме.

— Что?!

— Его мама была еврейкой. Значит — он еврей. По закону.

Тишина.

— Это... ничего не меняет! Он — негодяй! Он тебя бросил!

— Мама, я положу трубку.

— РИТА!

— С наступающим, мама. Я тебя люблю.

Отключаю.

Выключаю телефон.

Совсем.

ГЛАВА 23. НОВЫЙ ГОД

Тридцать первое декабря.

Одиннадцать вечера.

Я — на диване.

Гуччи — на мне.

Телевизор — выключен.

За окном — салюты начинаются. Рано. Москва не умеет ждать.

Впервые в жизни встречаю Новый год одна.

Впервые.

За тридцать восемь лет.

Всегда — с кем-то.

С мамой.

С подругами.

С мужчиной (когда был).

На вечеринке.

В гостях.

Где угодно — но не одна.

А теперь — одна.

Я и Гуччи.

Гуччи и я.

Две одинокие суки встречают новый год.

Открываю вино.

Красное, сухое.

Единственная бутылка, которая нашлась в шкафу.

Наливаю бокал.

Поднимаю.

— С Новым годом, Гуччи.

Она смотрит.

«Это не тунец. Мне неинтересно».

— С Новым годом, Рита.

Пью.

Вино — кислое.

Плевать.

Без пяти двенадцать.

За окном — всё громче.

Взрывы, свист, крики.

Город празднует.

Люди — счастливы.

Или делают вид.

Думаю о нём.

Где он сейчас?

С кем?

Празднует?

С отцом?

С Эстер?

С какой-то другой женщиной — моложе, красивее, «попроще»?

Думает ли обо мне?

Хоть секунду?

Нет.

Конечно, нет.

Он забыл тебя в тот момент, когда вышел из той комнаты.

Ты для него — эпизод.

Приключение.

Забавная история, которую он расскажет друзьям.

«Прикинь, сбежал со свадьбы с организатором. Тридцать восемь лет, прикинь? Отчаянная тётка. Неделю поразвлекались. Потом — надоела».

Плачу.

Опять.

Сколько можно?

Бесконечно, видимо.

Полночь.

Куранты где-то бьют.

Я их не слышу — телевизор выключен.

Но знаю — полночь.

Новый год.

Новая жизнь.

Какая жизнь?

Такая же, как старая.

Только хуже.

Телефон.

Включаю.

Сообщения сыплются.

Мама: «С Новым годом, доченька! Люблю тебя несмотря ни на что!»

Женя: «С НГ!!! Жду тебя в гости!!! Надо поговорить!!!»

Лия: «Рита, с Новым годом! Помню о вас. Позвоню третьего. Держитесь!»

Неизвестный номер.

«С Новым годом, Рита. Это Игорь. Хотел бы начать год с тобой. Ещё не поздно приехать».

Смотрю на сообщение Игоря.

Два года назад он бросил меня.

Сказал — «слишком сложная».

Ушёл к «попроще».

А теперь — вернулся.

Почуял слабость.

Решил — она сейчас согласится на всё.

Она одна.

Она брошена.

Она — в отчаянии.

Пишу ответ: «Игорь, нет. И больше не пиши».

Отправляю.

Блокирую номер.

Гуччи смотрит одобрительно.

«Правильно. Он пах плохим кормом».

Она помнит.

Кошки — помнят.

Кошки — злопамятные.

Как я.

Допиваю вино.

Ложусь.

Гуччи устраивается рядом.

Мурчит.

Единственный звук в пустой квартире.

Думаю о Лие.

О её предложении.

Свадьба в Грузии.

Весной.

Через полгода.

Это — шанс?

Или — насмешка судьбы?

Вернуться туда, где всё началось?

Туда, где он меня бросил?

Но это же работа.

Это — деньги.

Это — начало.

Новое начало.

После того, как всё рухнуло.

Может, Лия права.

Может, нужно встать.

Отряхнуться.

Пойти дальше.

Может, это — знак.

Случайная встреча в аэропорту.

Незнакомая женщина, которая поверила в меня.

Когда я сама — не верила.

Засыпаю.

С мокрым лицом.

С тяжёлым сердцем.

С крошечной искрой чего-то.

Надежды?

Злости?

Упрямства?

Не знаю.

Но — искра.

Маленькая.

Но — есть.

Первое января.

Новый год.

Я — жива.

Это — уже что-то.

ГЛАВА 24. ЗВОНОК

Третье января.

Десять утра.

Лежу на диване.

Гуччи — на животе.

Телевизор бубнит про итоги года.

Не слушаю.

Смотрю в потолок.

Профессиональный созерцатель потолков — можно в резюме писать.

Опыт работы — две недели интенсива.

Звонок в дверь.

Резкий.

Громкий.

Такой, от которого сердце в пятки.

Гуччи подскакивает.

Шипит.

Убегает под кровать.

Предательница.

Восемьдесят тысяч рублей — а смелости ноль.

Не двигаюсь.

Наверное — мама.

Вчера звонила. Плакала. Кричала. Потом — снова плакала.

«Рита, я не понимаю, что с тобой происходит».

«Мама, я тоже не понимаю».

«Приезжай. Поговорим».

«Не могу. Пока — не могу».

Она обиделась.

Но она всегда обижается.

Потом — прощает.

Это называется — еврейская мама.

Обижается, прощает, снова обижается, снова прощает.

Бесконечный цикл.

Как стирка.

Звонок снова.

Длинный.

Настойчивый.

Кто-то вжимает кнопку и не отпускает.

Это не мама.

Мама звонит коротко — три раза подряд.

Её фирменный стиль.

Три коротких — как морзянка.

«Я-здесь-открывай».

А это — один длинный.

Требовательный.

Отчаянный.

— Рита!

Голос.

Мужской.

Знакомый.

Слишком знакомый.

Кровь — ледяная.

Сердце — останавливается.

Потом — бешеный галоп.

— Рита, открой. Это я.

Он.

Вскакиваю.

Бегу к двери.

Останавливаюсь в полуметре.

Рука тянется к замку.

Отдёргиваю.

Не открываю.

Стою.

Дышу.

Громко.

Он слышит — точно слышит.

— Рита, я знаю, что ты там.

Молчу.

— Пожалуйста. Открой. Мне нужно объяснить.

Объяснить.

Две недели — ни звука.

Ни звонка.

Ни сообщения.

Ничего.

А теперь — «объяснить».

Как удобно.

Как мило.

Как типично.

— Уходи, — говорю.

Голос — чужой.

Хриплый.

Две недели молчания — даже с Гуччи разговаривала мало.

— Что?

— Уходи. Не хочу тебя видеть.

— Рита, пять минут...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

— Я могу всё объяснить...

— Мне не нужны твои объяснения.

— Рита...

— Нет, Давид.

Прижимаюсь лбом к двери.

Холодная.

Деревянная.

Он — там.

В полуметре.

Чувствую его — через дерево, через замок, через всё.

И не открываю.

— Две недели, — говорю. — Две. Недели.

— Я знаю...

— Нет. Не знаешь. Не знаешь, каково это — проснуться, а рядом пусто. Холодно. Ни записки. Ни следа. Как будто тебя выдумала. Как будто всё — галлюцинация.

— Рита, я не хотел...

— Я звонила. Сто раз. Двести. «Абонент недоступен». Каждый раз. Проверяла твои страницы.