Не кошерно - Лебрута алей Ла Страница 15

Спиной к двери.

Он — с той стороны.

Тоже спиной.

Чувствую.

Два человека.

Одна дверь.

Шесть часов.

— Давид.

— Да?

— Почему ты не ушёл?

— Потому что уже уходил. Один раз. Не по своей воле — но ушёл. И видел, что это с тобой сделало. Не хочу повторять.

— А если я не открою?

— Тогда приду завтра. И послезавтра. И каждый день.

— Я могу вызвать полицию.

— Можешь. Но не вызовешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты сидишь у двери. Уже шесть часов. Если бы хотела, чтобы я ушёл — ушла бы в другую комнату. Но ты здесь. Значит — хочешь быть рядом. Даже если пока — через дверь.

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Семь часов.

Встаю.

Ноги затекли.

Подхожу к двери.

Рука — на замке.

— Давид.

— Да?

— Если открою — это ничего не значит.

— Хорошо.

— Не значит, что простила.

— Понимаю.

— Не значит, что мы вместе.

— Принято.

— Не значит, что доверяю.

— Ясно.

— Я открываю только потому, что у тебя, наверное, уже всё тело затекло.

— Ценю заботу.

— Это не забота. Это... гуманизм.

— Конечно.

Щёлкает замок.

Дверь открывается.

Он сидит на полу.

В коридоре.

Смотрит на меня снизу вверх.

Глаза — усталые.

Лицо — небритое.

Синяк под глазом — жёлтый, заживающий.

Ссадина на скуле.

Он — не врал.

Его действительно...

— Привет, — говорит.

— Привет.

— Можно войти?

— Можно.

Он встаёт.

Тяжело — ноги затекли.

Входит.

Дверь закрывается.

Мы стоим в коридоре.

Смотрим друг на друга.

— Рита...

— Молчи.

— Но...

— Молчи. Пока — молчи.

Молчит.

Я смотрю на него.

На синяки.

На усталость.

На глаза — в которых что-то, чего раньше не было.

Или было — но я не замечала.

— Семь часов, — говорю.

— Семь.

— Ты сумасшедший.

— Возможно.

— Это ничего не меняет.

— Я знаю.

— Я всё ещё злюсь.

— Понимаю.

— И не доверяю.

— Принимаю.

— Но...

Пауза.

— Но?

— Но ты вернулся.

— Вернулся.

— И высидел семь часов.

— Высидел.

— Это... что-то.

— Что-то.

Молчим.

Гуччи выходит из комнаты.

Смотрит на него.

Подходит.

Нюхает его ботинок.

Отходит.

«Приемлемо», — говорит её взгляд.

Высшая похвала от Гуччи.

— Твоя кошка меня одобрила? — спрашивает Давид.

— Не возбуждайся. Она одобряет всех, кто может открыть банку с кормом.

— Я могу.

— Знаю.

Молчим.

— Рита...

— Кухня там. Иди. Сделаю чай. Поговорим.

— Хорошо.

Он идёт на кухню.

Я стою в коридоре.

Смотрю ему вслед.

Семь часов.

Он высидел семь часов.

Это не кошерно — прощать так быстро.

Но я не прощаю.

Пока — нет.

Я просто...

Даю шанс.

Один.

Продолжение следует.

ГЛАВА 25. ГОЛОД

Чай мы так и не выпили.

Он сидел за столом — измождённый, небритый, с тенями под глазами. Человек, который просидел семь часов на бетонном полу подъезда ради меня.

Я стояла у плиты. Спиной к нему. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, осязаемый. Как прикосновение.

Чайник закипал.

Я потянулась за чашками — и он оказался прямо за мной.

Когда успел встать — не слышала.

Не понимаю, как он двигается так бесшумно. Метр девяносто, восемьдесят килограммов мышц — а ступает как кот. Как хищник, который выслеживает добычу.

Добыча — это я.

— Рита...

Его дыхание — на моей шее. Горячее. Рваное. Он стоит так близко, что я чувствую жар его тела сквозь одежду.

— Я же сказала — молчи.

— Не могу.

Его губы касаются моего уха. Едва-едва. Призрак прикосновения.

— Две недели, — шепчет он. — Каждую ночь. В той комнате. В темноте. Думал только о тебе.

Мурашки — волной по всему телу. От шеи до кончиков пальцев.

— Давид...

— О твоих глазах. О твоём смехе. О том звуке, который ты издаёшь, когда я касаюсь тебя вот здесь...

Его пальцы — на моей пояснице. Под футболкой. На голой коже. Горячие подушечки пальцев рисуют круги. Медленно. Издевательски медленно.

Я вздрагиваю. Всем телом.

— Я ещё не простила тебя.

— Знаю.

— Я злюсь.

— Знаю.

— Я...

Он разворачивает меня. Одним движением. Властным, неумолимым. Прижимает к столешнице. Его бёдра — вплотную к моим. Его руки — на моей талии. Большие ладони охватывают почти полностью.

Его глаза — чёрные. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Глаза человека, который смотрит на воду после двух недель в пустыне.

— Ты — что? — спрашивает.

— Я... забыла.

Он усмехается. Одним уголком рта. Хищная, волчья усмешка.

И целует меня.

Это не поцелуй.

Это — вторжение.

Его губы — требовательные, жёсткие. Его язык — проталкивается между моих губ, не спрашивая разрешения. Его зубы — прикусывают мою нижнюю губу. Тянут. Отпускают. Снова.

На границе боли.

На границе безумия.

Идеально.

Я стону ему в рот — невольно, неконтролируемо. Он отвечает рыком. Низким, утробным. Звуком, от которого что-то внизу живота сжимается в тугой узел.

Мокро.

Мгновенно.

Стыдно.

И — абсолютно плевать.

Чайник свистит — пронзительно, истерично.

Мне плевать.

Пусть свистит.

Пусть взрывается.

Пусть кухня горит.

Его руки — нетерпеливые, жадные — хватают мою футболку. Тянут вверх. Срывают через голову. Волосы — рассыпаются по плечам, лезут в лицо. Ему плевать. Мне — тоже.

Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня. Я стою перед ним — в одном бюстгальтере, задыхающаяся, растрёпанная.

— Господи, — выдыхает он. — Две недели без этого...

— Без чего?

— Без тебя.

Его губы — на моей шее. Там, где пульс. Он чувствует, как бешено колотится моё сердце — я знаю, что чувствует. Целует это место. Прикусывает. Зализывает.

Я запрокидываю голову.

Открываю ему горло.

Как жертва.

Как добыча, которая сдалась.

Его.

Бюстгальтер — исчезает. Я даже не понимаю, когда он успел расстегнуть. Магия. Колдовство. Или просто — практика.

Не хочу думать о практике.

Не хочу думать ни о чём.

Его ладони — накрывают мою грудь. Большие. Горячие. Мозолистые — откуда у банкирского сына мозоли? Неважно. Потом спрошу. Потом.

Его большие пальцы — на сосках. Круговые движения. Медленные. Дразнящие.

— Давид...

— М?

— Быстрее...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

Он наклоняется. Берёт сосок в рот. Втягивает. Языком — вокруг, по кругу, снова и снова. Зубами — слегка, на грани.

У меня подкашиваются ноги.

Буквально.

Хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть.

— Давид... я сейчас...

— Что — сейчас?

— Упаду...

— Не упадёшь. Я держу.

Держит. Одной рукой на моей пояснице. Другой — делает что-то такое с моей грудью, от чего я забываю собственное имя.

Он опускается на колени.

Прямо на кухне.

На холодном полу.

Передо мной.

Этот мужчина — наследник банковской империи, хозяин частного самолёта — стоит на коленях на моей кухне и смотрит на