Не кошерно - Лебрута алей Ла Страница 16

Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — цепляют резинку штанов. Тянут вниз. Медленно. Мучительно медленно. Целует каждый сантиметр обнажающейся кожи. Бедро. Колено. Голень.

— Давид, я сейчас умру...

— Не умрёшь.

— Умру!

— Тогда умрёшь счастливой.

Штаны — на полу.

Он смотрит на мои трусики. Простые, хлопковые, даже не кружевные. Я не ждала гостей. Тем более — таких гостей.

— Красивая, — говорит он.

— Это обычные трусы...

— Я не про трусы.

Его пальцы — под резинкой. Тянет вниз. Я переступаю. И стою перед ним — голая. Полностью. На собственной кухне. В четыре часа дня. Свет из окна падает прямо на меня — никуда не спрятаться, ничего не скрыть.

Чайник наконец замолкает. Выкипел.

Гуччи давно сбежала.

Соседи — наверное, слышат.

Мне — плевать.

Он смотрит.

Долго.

Жадно.

Так, как смотрят на произведение искусства.

Или — на еду после голодовки.

— Идеальная, — говорит.

— Давид, пожалуйста...

— Моя.

И наклоняется.

Первое прикосновение его языка — я вскрикиваю.

Громко.

Пронзительно.

Хватаюсь за край стола — единственное, что держит меня вертикально.

Он не торопится. Он — издевается. Его язык — медленный, ленивый. Обводит. Дразнит. Касается — и отстраняется. Снова и снова.

— Господи... Господи... Давид...

Он не отвечает. Рот занят.

Его руки — на моих бёдрах. Удерживают. Не дают двигаться. Не дают ускорить. Не дают ничего — только принимать то, что он даёт.

А он даёт — по капле.

По крошке.

Сводит с ума.

Чашки летят на пол.

Я смахиваю их локтем — случайно. Или не случайно. Мне нужно за что-то держаться. Руки — скользят по столешнице.

Одна чашка — разбивается.

Звон.

Мне плевать.

Его язык делает что-то такое — быстрое, точное, безжалостное — и я вижу звёзды. Буквально. Яркие вспышки под закрытыми веками.

Когда я закрыла глаза?

Не помню.

Он добавляет палец. Один. Медленно. Входит — дюйм за дюймом. Изгибает внутри — находит то самое место.

Я кричу.

Добавляет второй.

Я уже не кричу — я не могу. Воздуха не хватает. Только хриплые стоны. Только его имя — снова и снова.

Его пальцы — двигаются. Внутри. Быстрее. Глубже. Его язык — не останавливается.

И я — взрываюсь.

Волна — от центра тела к кончикам пальцев. Мышцы — сжимаются вокруг его пальцев. Спина — выгибается дугой. Крик — такой громкий, что саднит горло.

Соседи — точно слышат.

Весь дом — слышит.

Мне — абсолютно, категорически, бесповоротно плевать.

Я сползаю.

По столу.

На пол.

К нему.

Ноги не держат.

Колени — подгибаются.

Руки — дрожат.

Всё тело — всё ещё содрогается. Волнами. Отголосками.

— Это было... — пытаюсь сказать.

— Начало, — говорит он.

— Что?

Он поднимается. Поднимает меня — легко, как пушинку. Сажает на стол. Тот самый стол, где я ела завтраки все эти годы. Где резала салаты. Где разговаривала с мамой по телефону.

Теперь — не смогу смотреть на этот стол без того, чтобы...

Он раздвигает мои ноги.

Встаёт между ними.

Его ремень — звякает. Металл пряжки. Громко в тишине.

Молния — вниз.

Я смотрю.

Не могу не смотреть.

Он достаёт — и я на секунду забываю, как дышать.

Две недели.

Я почти забыла.

Почти забыла, какой он.

— Рита.

— Да?

— Смотри на меня.

Поднимаю глаза.

Встречаюсь с его взглядом.

Он входит.

Одним движением.

Полностью.

До конца.

Растягивает.

Заполняет.

Я задыхаюсь. Хватаюсь за его плечи. Ногти — впиваются в кожу. Оставят следы. Плевать. Плевать на всё.

— Господи...

— Не господи, — его голос — хриплый, надломленный от напряжения. — Давид.

И начинает двигаться.

Это — не нежно.

Не романтично.

Не «воссоединение влюблённых после разлуки».

Это — шторм.

Стихия.

Цунами.

Стол — скрипит под нами. Бьётся о стену. Ритмично. Громко. В такт его движениям.

Я обхватываю его ногами. Притягиваю ближе. Глубже. Ещё. Пятки — упираются в его поясницу. Скрещиваются за спиной.

— Давид... Давид... Давид...

Его имя — молитва.

Проклятие.

Единственное слово, которое осталось в моём словаре.

Он наклоняется. Его лоб — к моему. Его дыхание — на моих губах. Его глаза — в мои.

— Не закрывай глаза, — рычит. — Смотри на меня.

Смотрю.

Не могу оторваться.

Пока он вбивается в меня — снова и снова.

Пока стол трещит под нами.

Пока мир сужается до одной точки.

До него.

До меня.

До нас.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Три слова.

Простые.

Невозможные.

И я — взрываюсь снова.

Сильнее, чем в первый раз.

Кричу — до хрипоты.

Царапаю его спину — до крови.

Кусаю его плечо — до отметин.

Он — следом. Через секунду. Через вечность. Глухой стон. Рык. Последний толчок — глубокий, долгий, бесконечный.

И — тишина.

Лежим на полу кухни.

На холодном кафеле.

Среди осколков чашки.

Рядом — лужа воды: чайник выкипел и опрокинулся.

Потолок — белый. Трещина в углу — я замечаю её впервые.

Тяжело дышим.

Оба.

— Рита.

— М?

— Ты всё ещё злишься?

Думаю.

Пытаюсь вспомнить, на что злилась.

Не получается.

— Немного.

— Хочешь ещё?

Поворачиваю голову.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

На полу моей кухни.

Среди разрушений, которые мы устроили.

— Да.

ГЛАВА 26. НЕДЕЛЯ ГРЕХОПАДЕНИЙ

Вторник. Спальня.

Мы добрались до кровати только к утру.

До этого — пол кухни. Стена в коридоре. Ковёр в гостиной. Диван — который подозрительно скрипнул, но выдержал.

Кровать — это роскошь.

Кровать — это цивилизация.

Он лежит на спине. Я — сверху. Медленно опускаюсь. Принимаю его. Дюйм за дюймом. Растягиваю удовольствие. Растягиваю — себя.

Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — впиваются в кожу. Будут синяки. Плевать. Хочу его синяки на своём теле. Хочу носить их — как украшения. Как доказательство.

— Рита... — он стонет.

— Что?

— Двигайся...

— Нет.

— Пожалуйста...

— О, теперь ты говоришь «пожалуйста»?

Сжимаю его внутри себя. Сильно. Мышцами, о которых не знала, что умею контролировать.

Он запрокидывает голову. Шея — напряжённая. Жилы — вздувшиеся. Кадык — дёргается.

Красиво.

Невыносимо красиво.

— Рита... я сейчас...

— Нет. Не сейчас. Когда разрешу.

Его глаза — распахиваются. Темнеют ещё больше.

— Ты играешь с огнём.

— Возможно.

— Я тебя предупредил.

И переворачивает меня — одним движением. Я даже вскрикнуть не успеваю. Только что была сверху — и вот уже подо мной матрас, а надо мной — он.

— Моя очередь, — рычит.

И показывает, что бывает, когда играешь с огнём.

Среда. Душ.

Вода — горячая.

Пар — везде.

Зеркало — запотело.

Он стоит за мной. Его грудь — к моей спине.