Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы Страница 31

– Смешанность.

Крем купить несложно, но лицо у Махаевой явно проблемное, кожа тонкая, раздражение на щеках. Как бы хуже не стало. Мужу все-таки позвонить?..

Переговоры с родственниками среднему персоналу вести не дозволялось, но Инга рискнула. Супруг (приятный, встревоженный баритон) тяжко вздохнул:

– Не берет она у меня ничего.

– Почему?

– Обижена, что в больницу попала. Считает себя здоровой.

– Они все так думают. Но от передач никто не отказывается.

– Сам переживаю. Но ничего ни разу не взяла. И видеться не хочет.

Агрессия к родным, насколько знала Инга, тоже в шизофрении один из симптомов. Однако в практичности больным не откажешь: утверждают, что ненавидят, но благами от близких охотно пользуются.

– Ладно, скажите мне тогда название ее крема дневного. Сама куплю.

– Э-э… как его. Швейцарский. Сейчас посмотрю. Но он одиннадцать тысяч стоит.

– Тогда лучше привезите, – опешила от цифры Инга. – Я передам вроде как от себя. Только новый, нераспечатанный. Иначе она догадается.

– Будет сделано! Спасибо вам!

А на следующее утро Ингу вызвал Викентий Палыч и жестко отчитал. Медсестра мысленно прокляла болтливого мужа и попыталась оправдаться: хотела ведь как лучше, пусть и нарушила правила. Но врач совсем разошелся, орал, что пироженкой угостить – одно, а из общей массы выделять, кремы доставать – совсем другое.

– Дальше что будет, Инга? Ты ей сбежать поможешь?!

– Да куда ей бежать? Совсем болезная…

Доктор просверлил внимательным взглядом и сказал – уже спокойно:

– Ладно. Прости. Погорячился. Придется из сложившейся ситуации пользу извлекать. Раз подружились – дружите дальше. Но про все разговоры и просьбы обязательно мне передавай. Про изменения состояния, понятное дело, тоже. И пожалуйста, больше без самодеятельности.

Инга и сама не рада, что проявила инициативу. Тем более крем швейцарский Махаева все равно не взяла. Едва увидела коробочку, немедленно отпихнула ее и в слезы:

– Ненавистничество. Невозможность.

Не такая и сумасшедшая, раз догадалась: крем – именно такой, какой нужен – супруг передал.

Что оставалось? Только забрать швейцарское чудо себе. Но Инга и пациентку не обидела. Нашла на замену максимально приближенный по составу аналог. Дешевый. А от себя добавила лосьон для чувствительной кожи. Услышала от Махаевой уже привычное:

– Благодетельница…

И проворчала:

– Когда ты наконец просто спасибо скажешь?

Филипп Меркулов

Знаменитая Баженовка с виду показалась куда более зловещей, чем наши разноцветные «детские домики». Начать с забора – его я углядел сквозь крошечный просвет в матовых стеклах cкорой. Высота – метров пять, поверху – два ряда колючей проволоки. Часовых на вышках и с автоматами не приметил, но собаки лаяли люто. На ночь их, наверно, охранять территорию выпускают?

В приемку меня не повели – сразу кинули в отделение. Без дурацких детских картинок на стенках оно показалось даже более гармоничным в своей мрачности.

…Пока катили по Москве, состояние мое скакало от отчаяния к апатии. Иногда эмоциональные качели получалось остановить, и тогда мысли сразу сворачивали на мадре. Вот это выдала скромный художник по гриму! Я, конечно, всегда подозревал: родительница моя только с виду мякиш – а внутри, где-то глубоко, у нее конкретный замес и страсти. И за меня, любимого детеныша, встанет насмерть – хоть против тигра, хоть против системы. Но одно дело жвачку тайно передать, а совсем другое – уголовная тема. Неужели это она тухлую рыбу подкинула Айболитику? Как-то не по возрасту. Хотя мадре – из творческой сферы, а они там, говорят, все будто дети.

Но это ладно, допустим. Статья, как я понимал, лайтовая. Хулиганство, наверно, и умышленное повреждение чужого имущества. Но заказывать расправу над Степаном родительница точно бы не стала. Да и откуда узнать могла? Мне телефон со дня экзекуции ни разу в руки не давали, а врачи тем более держали рты на замке. Однако эскулапы, или копы, или все вместе, вероятно, построили логическую цепочку. Запрещенку передавала? С рыбой историю замутила? Значит, и Степана могла заказать. Но как защитить неразумную маман – понятия не имел. Выдавать Сюзи – тоже не по-пацански.

К счастью, остатки критического мышления у меня сохранились, поэтому решил: жвачка – вообще никакой статьи. Рыба – максимум административка. А уголовку все равно не докажут. Потому что мадре ее не совершала.

Хель от моего стресса была в восторге и не уставала докапываться. Прошипела ехидно в ухо:

– Ты о своей судьбе лучше подумай!..

Я послушно задумался. Окей. Забор. Псы. Решетки. Замки. Неуставняк, вероятно. Те же лекарства. За проступки – надзорка, вязки, побои. Все вышеперечисленное и у нас имелось. Зато, как уверяла Сюзи, совершеннолетним, если не буйные, телефоны оставляют. И прав у взрослых психов вроде как чуток больше. У нас если кто брался писать жалобу, только угорали. А в настоящей психушке обязаны принять в работу и отправить по адресу.

Плюс я больше не прежний домашний, наивный, восторженный Филя. Всего-то две недели в детской дурке оказались отличной жизненной школой. Волком не стал, но далеко теперь не ягненок. Надеялся, что смогу затащить – даже в новом движе и с новыми, более суровыми правилами.

– Сломают тебя здесь, наивный! – предрекла Хель.

Я парировал цитатой из доклада про Сенеку:

– «Мудрый человек окрашивает события в собственный цвет. И обращает происходящее в свою пользу».

Галлюцинация моя не нашлась что ответить.

…Во взрослой дурке ожидал очередной обсервации и карантина, но определили меня сразу в общую палату. Отделение, правда, острое – то есть опять без мобилки, без посещений, без дверей и со светом по ночам.

В соседях оказались четверо. Троих я уже наметанным глазом сразу определил как конкретно «поехавших». Зато с ближайшей койки смотрели осмысленные холодные глаза.

Сразу понял: этот здесь и правит. Вежливо поздоровался. Предложил:

– У меня есть печеньки и вафли. Хотите?

Мужик хохотнул:

– А ты шаришь. Может, и беленькая найдется?

– Так я с детского, – ответил в тон.

– Ну тогда эти давай… – пощелкал пальцами, – что вы там хаваете, экстази?

Я вздохнул:

– Не успел я их заценить. И даже курить не научился.

– Эт-т мы поправим, – захихикал старикашка с соседней койки.

А мой сосед неожиданно рявкнул:

– Касьян! Даже думать не смей.

И протянул мне руку:

– Всеволод.

Я представился. Новый знакомый строго велел:

– Колись: за что к нам перевели? Только не кизди.

В психушках секретов не имеется, поэтому честно поведал.

Про Хель умолчал. Хотя она сначала обиженно бубнила в ухо, а потом и вовсе бесплотным облачком угнездилась на подоконнике.

– Да ты бывалый, – с иронией протянул Всеволод. И похвалил: – Со жвачкой – очень годная тема.

Снова вмешался старикашка (тот, что Касьян):

– Лучше касторки ничего нету!

– А она каким боком? – удивился я.

В палате заржали. Только старичок остался серьезным, важно ответил:

– Когда несет все время, лекарство усвоиться не успевает!

И громко, жизнерадостно пукнул.

Мрачного вида тип с койки у окна заорал:

– Прекрати! Размажу!

Еще