Не кошерно - Лебрута алей Ла Страница 6

С табличкой: «Рита Гольдман, 38 лет, не замужем, подвела маму».

Мысль девятая: но может, бог понимает?

Может, бог — не такой, как бабушка описывала?

Может, бог смотрит сверху и думает: «Ну наконец-то! Эта Рита столько лет мучилась! Пусть хоть немного поживёт!»

Может?

Или это я себе придумываю, чтобы не чувствовать вины?

Мысль десятая: я хочу кофе.

Прямо сейчас.

Большую чашку турецкого кофе, как варит Нана.

И хачапури.

И чтобы Давид вернулся.

И чтобы мама не звонила.

И чтобы всё было хорошо.

Это слишком много желаний для одной еврейки?

Наверное.

Евреи не имеют права хотеть слишком много.

Евреи должны страдать.

Это — традиция.

Пять тысяч лет страданий.

Но я — устала.

Устала страдать.

Хочу — жить.

Это — не кошерно?

Плевать.

ГЛАВА 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Давид возвращается через два часа.

Два телефона. Два грузинских номера.

— Держи. Новая жизнь — новый телефон.

— Спасибо.

— Не за что.

Он садится рядом. Смотрит на меня.

— Ты плакала.

— Нет.

— Рита.

— Ладно. Может быть. Немного.

— Почему?

— Не знаю. Много думала.

— О чём?

— Обо всём. О жизни. О маме. О кошке. О том, что я — плохая еврейка.

— Почему плохая?

— Потому что делаю всё неправильно. По еврейским стандартам.

— Какие стандарты?

— Ну... выйти замуж. Родить детей. Соблюдать традиции. Не сбегать с чужими женихами.

Он усмехается.

— Рита, ты знаешь, сколько евреев я знаю?

— Сколько?

— Много. Папа — не еврей, но мама была. Вся её семья — евреи. Знаешь, что они все делали?

— Что?

— Всё неправильно. Дядя Лёва женился на украинке — скандал был три года. Тётя Фира развелась дважды — бабушка не разговаривала с ней год. Кузен Миша вообще уехал в Индию и стал буддистом — его до сих пор вычёркивают из семейных фото.

— И что?

— И — они все живы. И счастливы. По-своему. Может, не по правилам — но счастливы.

— Это должно меня утешить?

— Это должно тебе показать: правила — это не жизнь. Жизнь — это то, что ты делаешь, когда забываешь про правила.

Молчу.

Он — прав.

Наверное.

— Давид.

— Да?

— Мне надо позвонить маме.

— Уверена?

— Нет. Но если не позвоню — она пришлёт Моссад.

— Она может?

— Она — еврейская мама. Она может всё.

Звоню.

Гудки. Один. Два.

— РИТА?!

Голос мамы — как сирена. Как атомная тревога. Как конец света.

— Мама, я жива.

— ЖИВА?! ЖИВА?! Я ДУМАЛА, ТЫ МЁРТВАЯ! Я ЗВОНИЛА В ПОЛИЦИЮ! В СКОРУЮ! В МОРГ!

— Мама, я в порядке.

— В ПОРЯДКЕ?! ТЫ СБЕЖАЛА С ЧУЖИМ ЖЕНИХОМ! ЭТО — ПОРЯДОК?!

— Мама...

— МНЕ ЗВОНИЛА ФАИНА ВАЙСМАН! ОНА СКАЗАЛА, ТЫ УКРАЛА ЖЕНИХА ЕЁ ДОЧЕРИ! ПРЯМО ИЗ-ПОД ХУПЫ!

— Технически — за два часа до хупы.

— ЭТО НЕ СМЕШНО, РИТА! ЭТО — ПОЗОР! ЭТО — КАТАСТРОФА! ЧТО СКАЖУТ ЛЮДИ?!

— Мама, мне плевать, что скажут люди.

Тишина.

Долгая.

— Что?

— Мне. Плевать. Что скажут люди.

— Рита... ты заболела?

— Нет. Я — выздоровела.

— Что это значит?!

— Это значит, что я тридцать восемь лет жила по чужим правилам. Делала то, что надо. Была той, кем должна была быть. И была несчастна. А теперь — я делаю то, что хочу. И мне — хорошо.

— Рита...

— Мама, я не прошу тебя понимать. Я прошу тебя принять. Или хотя бы — не мешать.

Молчание.

— Ты с ним? — спрашивает мама. Тихо. Без крика.

— Да.

— Он... хороший?

— Не знаю ещё. Но с ним мне хорошо.

— Это — не кошерно.

— Я знаю.

— Бабушка бы не одобрила.

— Я знаю.

— Я тоже... не одобряю.

— Я знаю.

Пауза.

— Но... если ты счастлива...

— Я — счастлива. Впервые за долго.

— Тогда... ладно. Но позвони Любови Михайловне! Она уже неделю кормит твою кошку! Гуччи её укусила!

— Позвоню.

— И... береги себя.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, Рита. Даже когда ты делаешь всё не так.

— Я тоже тебя люблю, мама.

Отключаю.

Смотрю на Давида.

— Ну как?

— Лучше, чем ожидала.

— Она приедет убивать тебя?

— Пока нет. Но Гуччи укусила соседку.

— Кто такая Гуччи?

— Моя кошка.

— У тебя есть кошка?

— Персидская. Восемьдесят тысяч рублей. Надменная сука.

Он смеётся.

— Я хочу с ней познакомиться.

— Она тебя укусит.

— Рискну.

Смотрю на него.

На этого сумасшедшего человека, который готов знакомиться с моей кошкой.

Может, это и есть любовь?

Готовность быть укушенным — ради кого-то?

Не знаю.

Но — хочу узнать.

ГЛАВА 11. ПЯТЫЙ ДЕНЬ

Утро.

Завтрак у Наны.

Всё как обычно — гора еды, уговоры «ешь, ешь, худая!», кофе, хачапури, ещё кофе.

И тут появляется она.

Девушка. Лет двадцать пять. Может, двадцать три. Может, вообще двадцать. В этом возрасте они все выглядят одинаково — отвратительно молодо.

Высокая. Стройная. Волосы — чёрные, блестящие, до пояса. Глаза — огромные, зелёные, с поволокой. Губы — пухлые, как будто только что целовалась. Грудь — третий размер. Минимум. Может, и четвёртый.

Я ненавижу её с первого взгляда.

Это иррационально. Я знаю.

Мне плевать.

— Это моя племянница Тамара, — говорит Нана. — Приехала помочь на неделю.

На неделю.

Целую неделю.

Семь дней.

Сто шестьдесят восемь часов.

Она будет здесь — молодая, красивая, с этими своими волосами и этой своей грудью.

— Гамарджоба! — Тамара улыбается. Зубы — белые, ровные, как из рекламы. — Вы — гости из Москвы? Как вам наша Грузия?

Давид отвечает:

— Прекрасная страна. Прекрасные люди. Прекрасная еда.

Он улыбается ей.

Широко.

Тепло.

Так, как улыбался мне — пять дней назад, когда предложил сбежать.

Тамара смеётся — мелодично, заливисто, как колокольчик. Касается его плеча — легко, невинно, «ой, вы такой смешной».

— Вы такой милый! Если что-то понадобится — только скажите! Я здесь для этого!

Она уходит.

Бёдра покачиваются.

Волосы развеваются.

Давид смотрит ей вслед.

Смотрит.

Или мне кажется?

Нет, точно смотрит.

Или нет?

Я не знаю. Я уже ничего не знаю.

Давид возвращается к хачапури. Ест. Спокойно, как ни в чём не бывало.

Я сижу с вилкой в руке и думаю одно: я её убью.

Закопаю в этих грузинских горах.

Никто не найдёт.

— Ты в порядке? — спрашивает Давид.

— Да. Конечно. Абсолютно. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты держишь вилку, как нож.

Смотрю на свою руку. Вилка зажата в кулаке. Костяшки — белые от напряжения.

Расслабляю хватку.

— Я в порядке.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Ты странно смотрела на Тамару.

— Я нормально смотрела.

— Ты смотрела так, будто планируешь спрятать её тело.

— Не говори глупостей.

— Рита.

— Что?

— Ты ревнуешь?

— НЕТ!

Слишком громко.

Слишком