Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер Страница 2

Бетани, моей сестре, одиннадцать. Даже в неиспорченном сознании ребёнка я чувствую, что печаль въелась в саму ткань её существа. Она — пустота, заключённая в тело, которое таскает за собой. Однажды она сказала, что ей не нравится то, что папа с ней делает. Быть отшлёпанным палкой — больно, но нас наказывали только за проступки. Я всегда думал, что она, наверное, вечно провинилась, раз не могла сидеть без гримасы боли. Позже, когда мой разум дорос до понимания, я осознал: её наказывали не за проступки. Папа был болен. А она была тем, что его заразило. Она заставляла его глаза становиться страшными. Она отравила его разум.

— Мама? — выдыхаю я, сгорбившись, будто так мои слова долетят до неё, не нарушив тишины.

Она резко оборачивается, вздрагивая.

— Бенни, иди к маме, — приказывает она, широко раскрывая объятия — те самые, в которых я находил утешение после отцовских наказаний.

Ноги заплетаются, но, сделав глубокий вдох, я бросаюсь к ней, оглядываясь на закрытую дверь их спальни. Если он проснётся, будет беда.

Мать опускается передо мной на колени, берёт мою руку в свою и гладит ладонь. Бороздки на её огрубевших пальцах кажутся странными на моей детской коже. У неё, как она сама говорит, «пальцы швеи» — потрескавшиеся, жёсткие. Она делает кукол. Те самых изысканных фарфоровых кукол, от которых маленькие девочки на ярмарках визжат от восторга. Их матери всегда восхищаются работой мамы. Говорят, куклы уникальны. Прекрасны. Единственные в своём роде. Мама всегда кладёт руку на грудь, смиренно наблюдая, как её творения становятся чьими-то «прелестными куколками».

«Каждая особенная. Каждая должна быть идеальной, Бенни, — часто говорила она, позволяя мне помогать подрисовывать алые губки. — Никто не захочет куклу с изъяном».

Она стремилась к совершенству, и его жаждали.

А сейчас, присев передо мной с неестественно широко раскрытыми глазами и бескровными губами, она слегка качает головой в такт своим словам:

— Я люблю тебя и твою сестру. Она… она была куколкой. Такой идеальной… и красивой. Но твой отец… ее испортил…

Из её горла вырывается подавленный стон.

— Что? — морщусь я, всё ещё одурманенный сном.

— Она была как мамины куклы. Прекрасная и... небьющаяся.

Её слова теряют для меня смысл, усталость снова накрывает с головой. Я киваю и бормочу «ладно» — просто потому, что, кажется, этого она и ждёт.

Прикроватная лампа Бетани отбрасывает на мать свет, делая её в моих глазах ангелом. Но звук, доносящийся у неё за спиной, — не ангельский. Он демонический. Как хриплое хрюканье свиньи, которую душат в подушке. Неправильный. Грязный. Отвратительный.

Я наклоняюсь, воздух густеет, мешая дышать. Заглянув за белую сорочку матери, я вижу сгорбленную фигуру в углу. Качающуюся. Стонущую. Шипящую. Его тело обнажено, и я задыхаюсь, понимая — это папа.

Ужас, ледяной и острый, поднимается из самой глубины. Он будет в бешенстве, что я встал.

Взгляд скользит обратно к матери, теперь стоящей у кровати Бетани. В воздухе висит приторно-сладкий запах, смешанный с запахом меди. Во рту — будто пососал батарейку. Жжение в горле от подступающей тошноты лишь подливает масла в огонь страха. Если я запачкаю ковёр, папа накажет, а мать позволит. Она ненавидит беспорядок.

Мама начинает петь почти колыбельную.

«У мисс Полли была кукла, очень-очень больна.

Позвала доктора, чтоб он спешил скорей-скорей.

Доктор пришёл с сумкой и в шляпе, и постучал: тук-тук-тук...»

Она поёт ту самую песню, что пела нам в болезни. Одна из подушек сестры теперь в её руках, и слова становятся жуткими. Мой взгляд падает на тело Бетани, распластанное на простынях.

Красное. Красное. Красное.

Прямо как губки у маминых кукол.

Столько красного на обычно белоснежном белье. Её лицо в синяках, от глаза до рта зияет глубокая рана. Карие глаза, как у меня, — тусклые, бездонные. Когда-то они светились, но это было так давно. Теперь в них — угасание и знание чего-то ужасающего.

— Бетани... — её имя срывается с моих губ шёпотом.

Ноги подкашиваются, боль в животе выплёскивается жжением в горло. Во рту горько, тошнота подступает. Я отшатываюсь, спина вжимается в стену.

Мать взбирается на кровать, не обращая внимания на багровые пятна, портящие её сорочку, и садится верхом на Бетани, нависая с подушкой в руках.

— Мама? — выдавливаю я, но она не слышит. Не слышит и диких звуков, которые издаёт папа, вырывая клочья собственных волос.

Она прижимает подушку к лицу сестры. На миг я даже рад, что не вижу её пустых глаз и грязных следов. Маленькое тело начинает биться в конвульсиях под ней. Я замираю, беззвучно умоляя, чтобы она остановилась.

А она только поёт.

«Взглянул на куклу, покачал головой и сказал: «Мисс Полли, уложи её в постель скорей!»

Наконец обретая голос, я вскрикиваю:

— Мама, прекрати! Мама!

Она продолжает. «И выписал рецепт: пилюля, пилюля, пилюля».

— Мама, нет! — я рыдаю. — Мама, пожалуйста, хватит!

Она еще сильнее давит на ее лицо. «А УТРОМ, Я ЗАГЛЯНУ, ДА! ДА! Я ЗАГЛЯНУУУУ!».

Комната Бетани расплывается в слезах. Я моргаю, пытаясь их сглотнуть, но уже поздно.

Бетани не движется.

— Бетани... — шепчу я.

Ответа нет. Только нечленораздельные стоны отца.

Мать спокойно слазит с кровати и делает три шага к папе. Раскрывает ладони и начинает бить его по лицу, заставляя голову дёргаться с каждым шлепком. Её охватывает ярость, невиданная мной прежде — дикая, безудержная.

— ТЫ ИЗВРАЩЕНЕЦ! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ!? ОНА БЫЛА МОЕЙ МИЛОЙ КУКОЛКОЙ! — Шлепок.

— Больной урод! — Шлепок.

— Изверг! — Шлепок.

Без предупреждения он хватает её за запястья и поднимается во весь рост. Его сгорбленные плечи расправляются, и от него исходит такая интенсивность, что моя душа содрогается — будто жар от открытого пламени.

— Хватит, — рычит он, и вдруг его черты смягчаются. — Прости, ладно? Я не должен был. Это... это вышло случайно. Я не хотел причинить ей боль.

— Я же предупреждала, — её голос звучит мёртво, непривычно плоско. — Говорила, чем это кончится!

Дрожь пробирает всё моё тело. Глаза видят, но разум отказывается понимать. Можно смотреть, но не видеть. Я не вижу в её комнате монстров — только маму и папу.

— Марш в кровать, — приказывает отец, его голос хриплый, но не терпящий возражений.

На шатких ногах я увожу своё онемевшее тело обратно в комнату, не издав ни звука. Ослушаться — немыслимо.

Всё внутри ноет от незнакомого чувства — леденящего страха, который выгрызает в груди зияющую пустоту.

Почему моё сердце чувствует себя таким... опустошенным?

Я вынырнул из оцепенения воспоминаний. Горло першило от рассказа, которым я поделился со своей грязной куколкой. О Бетани.