Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 21

Василиса решила после той ночи, что она меня спасет от моего же беспамятства. Раскопает все о моих предках, заставит меня обернуться и вглядеться: «Падение нравственности начинается в тот момент, когда культ предков заменяется культом потомков».

Про потомков я промолчал. В Москве мы больше не встречались. Только телефонные контакты. Я не скрывал от Василисы, какую веду жизнь. Она относилась к этому со спокойной иронией. Считала, что переживет все мои мелкие, лишенные исторической перспективы увлечения. И принесет мне в приданое хорошо исследованную историю моего рода.

В моменты слабости я думал — а вдруг она права? Ведь не страшненькая, даже милая. Со своей жилплощадью. Образованная. Вяжет. Хорошая жена, хороший дом…

* * *

— Я получила ответ из Барнаульского архива. Не надо бросать трубку — там правда имеется очень интересный поворот.

— Извини, Василиса, мне совсем, совсем не до этого.

— Это не то, что ты думаешь!

— Я вообще не хочу сейчас думать в этом направлении. И не могу. Я устал, лег спать, заболел и ушел. Если считаешь нужным обидеться — обижайся.

Последнюю фразу я вроде не сказал вслух, только подумал, но она ее явно услышала.

— Ладно. Выберем более подходящий момент.

Я с облегчением вытянулся на диване. За окном ветер качал березку, и свет фонаря, стоявшего за нею, превратился в безумную азбуку Морзе. Кто-то, трагически информированный, пытался сообщить мне явно неприятную новость. Все хотят довести до моего сведения какую-то чепуху последние дни. Вот и Василиса. Надо ей позвонить как-нибудь: нехорошо обижать хорошего человека. Но, если позвонишь, она вообразит себе, что наши «отношения» развиваются.

Нет, никакой истории и никаких историй сегодня.

Как только я это решил, позвонил подполковник. По-хорошему, надо было бы просто послать его, не грубо, так же аккуратно, как Василису. Ну что, что он мне может сделать? Можно ведь просто пойти в ближайшее отделение милиции и накатать какую-нибудь бумагу. Пошлю, но не прямо сейчас. Сейчас нет сил.

— И это все? — спросил он, выслушав мою информацию про автобусный взрыв и воскресшего в воображении Майки Вивальди. Кстати, само предположение Майки его не рассмешило, реакция относилась к скудости добытых сведений по взрыву. Он сказал, что «все это» он узнал, сидя в своей камере.

— А вы все еще в камере? — не удержался я.

— А где же мне еще находиться, дорогой?! Она на первом этаже, отсюда не выпадешь с балкона, и самосвал сюда не въедет.

Я прикрыл трубку рукой и сардонически хмыкнул. Он говорил так, словно знает, что я знаю о его роли в истории с наездом. А ведь он мне не сознавался, это Петрович его заочно «расколол».

— Кроме того, раз я в камере, то нахожусь не только под защитой, но и как бы под следствием. У нашего дедушки — а он, чувствуется, законник — нет оснований на меня ничего такого насылать. Вдруг меня еще покарают в законном порядке?

Он помолчал, потом произнес:

— Если он уже знает, что третьим был я.

Чтобы что-то сказать, я сказал:

— Да, дедушка этот…

— Что, есть новые идеи?

— Нет. Я заходил к нему.

— И?

— Его нет.

— Кто бы мог подумать! — Тон его был настолько уничижительным, что я ринулся доказывать, что не совсем ничтожество, хотя это было вовсе не в моих интересах в данном случае. Выложил и про кувакинский дворец, и про сталинский институт, и напомнил, что трагический наезд совершился именно в тех местах. А там такая антенна… Толком еще не успел закончить доклад, как подполковник вскрикнул:

— Он там!

Я опять прикрыл трубку и застонал. От ненависти к себе. Что за гнусное свойство характера — притворялся бы и дальше дебилом, мент бы и отлип. Так нет, надо блеснуть сообразительностью. Теперь будешь расхлебывать.

Что и оказалось.

— Завтра ты поедешь туда.

— Куда? Я не знаю, что там сейчас, — соврал я.

— За ночь я все выясню.

— Если там просто руины какие-нибудь…

— Там не руины. Там учреждение. Что-то я припоминаю. Повторяю: я подготовлю твое появление там. Разведаешь, присмотришься. Ты парень сообразительный, я вижу.

— Я не могу.

— Брось.

— Я не хочу!

— А это ты вообще брось!

— У вас же куча народу: сыщики или, как их, опера.

— Слишком долго вводить в курс дела. Да и ржать вдруг начнут. Они и так мне идут навстречу с этой камерой. Требовать от них еще воображения — слишком. А ты не волнуйся: пойдешь под прикрытием, мое слово кое-что значит на прилегающей территории. Я бы отправился туда, ты понимаешь, сам, но нельзя же мне выходить на открытое место.

Пока он это говорил, я во все более ярких и реальных образах представлял себе, сколькими неприятными хлопотами и даже неизвестными опасностями мне грозит эта прогулочка. Да, боюсь, и Ипполит Игнатьевич не будет рад, если я его отыщу. Если он в «имении». Может получиться что-то вроде предательства с моей стороны. Вдруг он там прячется?

— Нет! — ответил я решительно. Страх оказаться стукачом и наводчиком на секунду сделался сильнее страха перед подполковником. Так часто бывает у людей из нашей среды, их порядочность — результат выбора между двумя гадостями.

Марченко сразу понял смысл этого моего душевного извива. Самое противное состояло в том, что, съехав в омут рефлексии «предательство — не предательство», я как бы признал важный практический факт — старик скрывается возле антенны. С чего я решил, что это так?! Но тут уж ничего нельзя было поделать, что называется — заиграно.

— Не ной: деда не тронем, ничего ему не будет.

— Почему это?

— Да я тут думал, думал — никакой он не мститель и в этих делах с балконом и самосвалом впрямую не виноват. Сам прячется от страха.

— Но, если он ни при чем, зачем он вам?

— Что-то важное он наверняка знает. Зна-ает. Твоя задача — сказать ему, что бояться нас нечего. Пусть идет к нам, будем вместе бояться.

Я согласился подумать.

Подполковник сказал, что пришлет машину, и положил трубку.

Уже через пять минут я звонил ему, чтобы все-таки отказаться. Ну ни с какой точки зрения мне не следовало мчаться в ту дыру. Кто решил, что он там? Двенадцатилетняя девчонка и полурехнувшийся подполковник. А если они каким-то чудом правы — я предатель, я выдам ненормальному менту беззащитного, несчастного старика на расправу. Уверения, что они его не тронут, — вранье! Кругом дрянь!

Я звонил, звонил, но подполковник был недоступен. Он выигрывал у меня эту партию с закрытыми