Дух огненных озер - Артур Гедеон Страница 3

Он открыл глаза и увидел свою комнату, а в ней себя, укрытого одеялом. Но он не проснулся – он все еще спал! Что-то в этой комнате было не так. Ужас сковал его. В комнате таилась опасность! Скворцов понял, что он тут не один.

Он повернул голову и увидел сидящего на стуле рядом с его кроватью высокого и худого бородача, которого рисовал только что. Тот сидел и молчком, с хитрецой в глазах, следил за ним. Он был похож на татя, что пришел за тобой в урочный час. Иннокентий попытался закричать, но крика не было. Не было голоса! У него словно вырвали язык!

«Тихо, тихо, – бородач приложил указательный палец к губам. – Ты чего, Кеша, так разбушевался? Матушку нашу еще разбудишь. А она почивает. Нехорошо. Ты лежи, Кеша, лежи и меня слушай. Это матушка так решила: рисовать нас. В подарок самому главному. Хозяину нашему. Картину. Чуешь? Каприз такой. А матушке мы отказать никак не можем – любим ее, золотую, брильянтовую. – Тощий бородач потянулся к кровати и уже иным тоном спросил: – Так вот понять хочу, что же ты видишь своим глазом-то, а? Художника? Гения? Каким видишь меня, батьку Кучерёма, царя степей?»

Скворцов хотел было крикнуть: «Чертом тебя вижу! Чертом!» – но и духу не хватило, и нем он был как рыба. «И братца моего, Болгарыка, каким видишь?» – с угрозой продолжал тощий бородач в рясе. – «И братца твоего чертом вижу! – кричал всем сердцем и умом, всей душой художник. – Только еще страшнее!» Но только ртом хватал воздух, не более того. «Стало быть, черти мы? – вдруг все понял бородач. – А-я-яй! А знаешь, Кеша, ты ведь прав – чутье у тебя как у зверушки лесной, пугливой. Адские мы, ой, адские! – Он покачал головой. – Этак ты с чутьем своим беду себе накличешь. Скромнее надо быть, Кеша. А теперь закрой глаза и не смотри, что будет. Не смотри, Кеша, для твоего здоровья говорю!» – вновь погрозил пальцем тощий высоченный бородач в рясе и тулупе и встал со стула.

Но ослушался его Скворцов. Смотрел – во все глаза смотрел! Бородач подошел к стене, вскинул голову, поднял руки и сжал кулаки так, как будто проклинал сами небеса, а затем стал рассыпаться прямо в эфире, обратился в смерч, вихрь и ушел через стену.

Скворцов вырвался из сна в холодном поту и долго слушал тишину. Громко тикали часы. Близился вечер. В доме отдаленно бубнили голоса. Первым желанием было отказаться от работы и уехать немедленно. Попросту бежать! Но он понял, что этому не бывать, и его просто так не отпустят. Надо было дописать портрет – и вот уже тогда, может быть…

Четвертый день перед мольбертом оказался еще страшнее. Он уже не пытался сердцем и разумом вникать в суть своих натурщиков. Напротив, хотел избежать этого. Но суть их лезла наружу. И какая-то сила будто бы сама водила его кистью по полотну.

Лица двух натурщиков, сохраняя человеческие черты, стали превращаться в морды. А еще он перехватил взгляд тощего бородача в тулупе, и хоть тот и прятался от художника в густой тени комнаты, но хитрый и злой взгляд его как будто говорил: «Я же просил тебя, Кеша, не смотреть! Ослушался ты меня, подлец! И теперь тайну мою знаешь…»

Днем Скворцов не спал – не выходил из комнаты, превращенной в мастерскую. Сказал, что ему нужно что-то доработать. Он ничего не ел, пил только воду. Но подремать в кресле ему пришлось, иначе бы он свалился с ног. Полотно он снял с мольберта и предварительно перенес и отвернул к стене.

– Вы словно тень, Иннокентий, вам бы отдохнуть, – подозрительно ласковым тоном сказала ему Аделаида.

На пятый день все встало на свои места. Здоровяк превращался в быка с налитыми кровью глазами, в получеловека-полузверя, а тощий бородач – в покойника, у которого через мертвую плоть проступали желтые кости. Оба были страшны, и только Аделаида сияла на их фоне человеческим обликом, но ледяным, как будто лишенным сердца и души, бравшая своей ослепительной внешностью, и только.

На шестой день Иннокентий Скворцов нашел возможность сбежать из этого дома. Он поймал пролетку и помчался к брату Аристарху, жившему на Мойке в собственном особняке. Он выложил ему все начистоту: «Их Аделаида не та, за кого выдавала себя все это время. А ее родня – исчадия ада!» И рассказал все, что видел и слышал и что понял.

«Да ты не болен ли? – заботливо спросил его старший брат. – В зеркале сам себя видел, Иннокентий? На тебя же смотреть страшно. У тебя же глаза душевнобольного, и говоришь ты какую-то чепуху…»

Он вышел от Аристарха непонятым, но страшнее было то, что случилось шагов через сто. У занесенной снегом мостовой стояли широкие сани, а рядом с ними – Аделаида в белой собольей шубе до пят и высокой белой шапке.

– Мы вас искали, Иннокентий Гордеевич, – сказала она. – И беспокоились за вас. Поедемте домой, прошу вас, – и указала рукой на сани. Скворцов хотел было бежать, но когда обернулся, то наткнулся на огромного мордатого городового в шинели и при сабле.

– Барин, – молвил тот, – сделайте как барыня просит, будьте так любезны. На вас же лица нет, еще под копыта тройки какой попадете. Вон как летают! Аки черти! Сделайте, как барыня говорит…

Скворцов вдруг понял, что пойман. С ним разговаривали как с малым непослушным дитем, как с душевнобольным. Художник почувствовал, что силы оставляют его и сбежать ему не удастся. И обреченно побрел к саням. Скоро его привезли в немецкий дом на Васильевском. Кажется, в этот раз горгулья над окном смеялась над ним. Он проспал до самой ночи, а встав, твердо решил в этот день закончить портрет.

Когда он встал у мольберта, то услышал приглушенный голос человека-быка: «Беглец вернулся! Хо-хо! Смешной человечек!» Они уже не скрывали своего отношения к нему.

Морды на полотне ужаснули его – накануне он прорвался сквозь завесу тьмы и увидел все как есть. И теперь он дописывал портрет, поддавшись вдохновению гения, ничего не утаивая, ничего не страшась. Близился рассвет, и к тому времени шедевр был окончен – рога вылезли из обеих голов. Тройка встала с дивана, медленно подошла к нему и обступила его, как тати обступают того, кого сейчас решили ограбить и зарезать.