Дух огненных озер - Артур Гедеон Страница 4

– А-я-яй, матушка, погубила ты его, – сказал за его спиной худой бородач. – Не могла кого поскромнее найти? Страшная картинка вышла…

– Хороша картинка, – молвил, горячо дыша в спину художника, человек-бык. – Хозяину понравится. Копыто даю на отсечение! – и заржал так, что все сжалось внутри художника, и покачнуло его как на сильном ветру. – Гляди, еле стоит гений!

А быку на шутку с копытом уже вторил смехом тощий мертвец с бородой, в рясе и тулупе, способный проходить вихрем через стены. И только Аделаида молчала. Но ее молчание и было самым страшным, что могло случиться в эти мгновения.

– Вы меня убьете? – не оборачиваясь, спросил Скворцов.

Но они его и не услышали.

– А братцу-то своему он все выложил, – сказал человек-бык. – Я к дому ухо приложил и услышал! Говорит: черти они!

– Я к его братцу девочек пошлю, – вдруг сказала Аделаида.

– Брата не трожьте, – пробормотал Скворцов. – Он тут ни при чем.

– Не учи ученых и стой как стоишь, – предостерег его человек-бык.

– Так убьете меня? – спросил Скворцов.

– Не убьем, – ответил бородач ему на ухо. – Покалечим.

– Как это? – затрепетал художник.

– Прости, мой Рафаэль, – сказала Аделаида. – Делайте свое дело, Кучерём.

Только и успел Скворцов, что обернуться. И тогда тот, кого назвали Кучерёмом, схватил в свои клешни голову художника и, глядя глаза в глаза, сдавил ее так, что она захрустела как скорлупа, и огненным льдом прошило мозг Скворцова, выжигая все, что там было – мысли, чувства, память…

Утром следующего дня художник-академист Аристарх Гордеевич Скворцов, обеспокоенный за брата, решил совершить визит к очень важному чиновнику Министерства внутренних дел и рассказать ему все то, что услышал накануне от Иннокентия. О странных делах, которые творятся на Васильевском в том самом немецком доме с горгульей, где иногда останавливается княгиня Савойская.

Аристарх переходил Невский проспект, когда увидел в окне экипажа двух юных красоток-близняшек – именно это его и поразило, их абсолютная схожесть, к тому же обе были так хороши, так свежи и прелестны, что, пленив взгляд художника, буквально просились на полотно. Одна послала ему воздушный поцелуй и приложила пальчик к алым губам, а вторая чмокнула ладонь в перчатке, сдунула свой поцелуй в его сторону и тоже приложила пальчик к своим губам, и потом обе задорно засмеялись. В эти мгновения время как будто остановилось для Аристарха Скворцова. Не каждый день увидишь таких ангелочков, и он послал в ответ им воздушный поцелуй, а когда оглянулся, то увидел страшное: прямо на него летела черная карета, запряженная четверкой гнедых лошадей. Отступить он не успел – попал под копыта первой пары, сбившей его, затем под копыта второй, смявшей, а потом уже и под колеса экипажа, изломавшего и убившего его. Весь Невский затаил в ужасе дыхание, а потом женские крики резанули главную петербургскую улицу. Экипажа с красотками-близняшками уже не было рядом и в помине.

На следующей день в «Петербургских новостях» вышла статья о страшной трагедии, постигшей семью знаменитых академистов художников Скворцовых. Старший брат Аристарх Гордеевич погиб под колесами неизвестной кареты, а младшего обнаружили бредущим в исподнем по заснеженному Петербургу и тотчас доставили в полицейский участок, а оттуда в желтый дом.

На следующий день в тех же «Ведомостях» вышла небольшая заметка, что известная путешественница княгиня Аделаида Савойская вновь отправилась в свое очередное многолетнее странствие по миру.

Часть первая

Зовущая песня красоты

Глава первая

В хвосте пылающей кометы

1

Моросящий питерский дождь упрямо смывал яркие краски дня. За рябым от капель стеклом мир казался зыбким и хрупким, его очертания – бесконечно родными. Из окна скромной библиотеки, затерявшейся на Васильевском острове, за крышами домов обрывками проглядывал свинцовый Финский залив. Простор и воля, надежда! Сердце томительно сжималось от вида этой перспективы. Залив как будто звал в другую жизнь, к приключениям и поступкам, особенно в такую ненастную погоду. Только выйди под крепким парусом, поймай своенравный ветер, встань у штурвала в брезентовом дождевике – и плыви куда глаза глядят, беги от опостылевшей унылой жизни…

Навалившись худым телом на подоконник, двадцатилетний гуманитарий Юрий Пастушков отхлебывал из крышки термоса остывающий чай и горестно вздыхал.

«На свете счастья нет…» Увы, классик был прав!

После трапезы молодой человек уже который день возвращался за обшарпанный стол, заваленный книгами. Перед глазами на убогой стене висел огромный календарь с фотографией заснеженного Павловска. Изысканный императорский дворец, замерзшие озера, леса, тропинки. Если не считать Финского залива за окном – единственное яркое пятно в этом душном загоне. Год на календаре значился «1978-й», «3 сентября» было последней датой, обведенной жирным красным фломастером.

Ближайшие перспективы сулили одно расстройство.

Будущий библиотекарь Юрий Вениаминович Пастушков, студент Ленинградского государственного института культуры, поприще свое не любил, учился кое-как и потому на практику попал разбирать архивы в одну старую дыру на Васильевском острове, где директрисой служила давняя знакомая его бабушки. Едва Юрий отыскал здание этой библиотеки, расположившейся в старом немецком доме с каменной горгульей над окном второго этажа, как тоскливо заскулило его сердце. А когда он переступил порог заштатной библиотеки и вдохнул полной грудью ее вековые ароматы, жить ему совсем расхотелось. Конечно, три года назад он мог бы подать документы и в другое высшее учебное заведение, но, во-первых, ему категорически не хватало в жизни инициативы и он понятия не имел, куда деваться после десятого класса, а во-вторых, его матушка и бабушка были заслуженными библиотекарями страны советов. Его просто приговорили к этой профессии. К тому же Юрий Пастушков даже внешне походил на библиотекаря: худой, бледный, застенчивый. Часто хворавший. Перечитавший сотни книг! И немного страшившийся реальной жизни, где так много штормов и бурь. Родившись таким героем, только и сиди за книгами, глотай пыль, слепни день ото дня и жди заслуженной пенсии.

Одним словом – беда, беда! «На свете счастья нет, но есть покой и воля», – так писал классик русской литературы. И вот теперь в «дальней обители трудов и чистых нег» несчастный Юрий старательно дышал вековой пылью. Но чаще подходил к окну и, упираясь локтями в широкий подоконник, смотрел в сторону Финского залива на моросящий дождь. Студент Пастушков медленно жевал скучные бутерброды, запивал их сладким чаем из термоса и проклинал свою непутевую жизнь.

Так было до того самого момента, пока среди хлама он не отыскал ту самую старинную рукопись с ятями…

Поначалу в небольшом