Падение - Анне Провост Страница 8

Мать, наверное, решила, что я заснул. Я услышал, как она подошла к телефону в коридоре и набрала номер. К разговору я не прислушивался. Изображение сделалось более четким, но звук так и не появился. Я пробовал все новые комбинации и сосредоточенно крутил ручки настройки. Пока из коридора не донеслось имя сестры Беаты.

– И как тебе это только в голову взбрело? Зачем ребенку это знать?

Голос матери дрожал – она пыталась сдержать крик.

– Нет, – сказала она после короткой паузы. – Он стал меня расспрашивать. Почему ему нельзя было играть с Кейтлин и все такое… Хорошо-хорошо, верю. Ты ничего ему не рассказала. Но дала повод задуматься. Думаешь, ему от этого будет польза? Оставь парня в покое, Надин. И моего отца заодно.

Я подошел к двери, нервно перекатывая между пальцами две отвертки. Молчание. Я было подумал, что разговор окончен, но мать заговорила снова, уже спокойнее:

– Хорошо, да… Понимаю, ты не знала, что мы ему ничего не рассказывали. Теперь вот знаешь… Мы не видели в этом смысла. К нему иногда приставали с расспросами, это да, но он был еще маленький и не понимал, о чем речь. А если что-то спрашивал – я что-то отвечала, и его это устраивало. Он чувствительный мальчик, Надин. Я тебе уже говорила, могла бы это учесть… Да-да, все так. По сути, ты ничего и не рассказала. Забудем об этом. Не так уж все и страшно…

У меня под ногами скрипнула половица. В комнате пахло дедовым матрасом. Мать передала привет матери Надин, попрощалась и повесила трубку.

Я уселся и уставился в экран. Двое мужчин в полосатых галстуках вели оживленную беседу. Настраивать звук я не стал. Машинально играя отвертками, я до глубокой ночи таращился на их безмолвный разговор.

ПОСРЕДИ НОЧИ я проснулся. Мне приснилось, что дед залез на письменный стол и, вытянув шею, пытается разглядеть что-то – что? – за окном. Лежал я лицом к окну и, когда открыл глаза, вынужден был хорошенько проморгаться, прежде чем понял, что в комнате никого нет. Я поднялся, пододвинул к слуховому окну стол и залез на него, опираясь на хромой стул. Выглянул в окно, но увидел только черные силуэты деревьев в саду.

Наутро я проснулся поздно и не успел поговорить с матерью. Она спозаранку уехала в Монтурен, оставив мне тарелку блинов и записку. Хотя блины были накрыты тарелкой, над ними кружили несколько мух, слетевшихся на запах сиропа и растопленного масла. Я поставил блины в холодильник, выпил пару стаканов ледяного молока и вышел из дома.

Время близилось к полудню, солнце жарило вовсю. С четким планом в голове я направился прямиком в кузню. Я собирался заняться тем, о чем давно мечтал. Все складывалось как нельзя удачнее: погода стояла безветренная, матери дома не было. Я отпер кузню, вынул из ящика бензопилу, вынес ее на улицу и окинул взглядом дедов сад. Деревьев здесь было штук двадцать, и все старые и толстые, если не считать нескольких сосенок с краю, там, где сад граничил с дорогой, – они проросли здесь сами несколько лет назад.

– Надо от них избавиться, – все твердил дед прошлым летом. – Они заслоняют вид на долину и бросают тень на мои плодовые деревья.

От этих слов у меня по спине пробегали мурашки. Я десятки раз видел, как дед валит деревья, как медленно они падают, как верхушка выгибается, а потом ударяется о землю и несколько раз подскакивает, словно противясь падению. Услышав знакомый треск, дед тут же отпрыгивал назад. Дерево еще не успевало коснуться земли, а он уже возвращался и быстро дотрагивался до ствола, чтобы почувствовать вибрацию. Затем оборачивался ко мне и улыбался. Впрочем, мне всегда казалось, что дедова улыбка на самом деле предназначена кому-то другому.

– И сделать это можешь ты, – сказал он тогда, – зимой, когда вернешься.

– А почему не сейчас? – спросил я.

– Потому что лето. Деревья лучше валить зимой.

Ну а осенью дед заболел, и я с ним уже не увиделся.

Я подошел к самой дальней сосне. Ее нижние ветви были гладкими и крепкими, а ствол – не толще ноги молодого слона. Я осмотрел его, чтобы понять, какая сторона ветвистей, как растут корни, какой угол дерево образует со склоном холма. Согнул ноги в коленях, как это делал дед. Втоптал подошвы ботинок поглубже в ковер из сосновых иголок и, почувствовав твердую почву под ногами, хорошенько уперся в нее.

Через миг над холмами разнесся надрывный вой бензопилы. Вокруг с криками взметнулись в небо птицы. Цепь сделала один оборот, соскочила и с треском порвалась. Мотор захлебнулся. Звенящая тишина.

Я выругался от испуга. Что ж, мне повезло: благодаря цепному тормозу рука осталась цела.

Положив пилу на землю, я уселся рядом и не вставал, пока сердце не перестало колотиться, а дыхание не восстановилось. Сосна высилась рядом, злорадно колыхаясь на легком ветерке.

Я отнес пилу обратно в кузню. Порванная цепь тащилась по земле. От злости я даже не стал прятать ее в ящик, а бросил на пол – куда-то между стремянкой и старым велосипедом.

Черт бы побрал это место, эти каникулы, эту жару! Мои друзья небось полеживают сейчас у бассейна, среди зелени, в окружении прохладных кафешек. Никогда, никогда больше не поеду отдыхать с матерью!

Бездумно, почти автоматически, я направился к монастырской стене и перелез через нее. Выжидать, пока путь будет свободен, я не стал – прошел по двору и мимо гусей, даже не глядя по сторонам. Меня трясло, я был как в горячке. Я двинулся прямиком к пруду и вошел в него не разуваясь.

Я заходил все глубже и глубже, пока не намочил шорты. Опустил руки в воду, заколебался, не лучше ли оставить часы на берегу, – и тут произошло такое, что я немедленно забыл о неудаче с пилой и едва не потерял равновесие на топком иле. В кустах раздался треск: сюда кто-то шел! Я заметался, но времени спрятаться не было. Пара секунд – и она уже стояла передо мной, там, где сухая, потрескавшаяся земля переходила во влажную грязь, над которой плясали мухи.

– Лукас! – воскликнула она, почти проглатывая «с» в конце, как в детстве.

Она не улыбалась, а серьезно смотрела на меня, и я даже засомневался, вправду ли это она меня окликнула таким радостным голосом.

– Привет, Кейтлин! – отозвался я, стоя по пояс