Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин Страница 3

– Очень многие этого не могут сделать; а еще многие предпочтут умереть.

– Если они предпочтут умереть, вольному воля, – сказал Скрудж. – Избавимся от избытков населения. Помимо прочего, вы уж меня простите, я в этом не разбираюсь.

– А стоило бы разобраться, – заметил один из джентльменов.

– Я этим не зарабатываю, – ответил Скрудж. – Каждому достаточно разбираться в том, чем он зарабатывает, и не лезть в чужие дела. Мне и своих хватает по горло. Всего хорошего, джентльмены!

Поняв, что все равно ничего не добьются, джентльмены удалились. Скрудж, довольный собой пуще прежнего, вернулся к своим трудам; настроение у него было несколько лучше обычного.

А тем временем и туман, и мгла сгущались, на улицах появились мальчуганы с факелами, которые предлагали свои услуги – бежать перед экипажем и указывать ему путь. Древняя церковная башня – висевший на ней колокол постоянно исподтишка поглядывал на Скруджа из готического окна в стене – скрылась из виду и отбивала часы и четверти часа где-то в облаках, и воздух долго дрожал, как будто там, наверху, клацали зубы на морозе. Стужа усиливалась. На главной улице, у здания суда, рабочие чинили газовые трубы, они развели в жаровне яркий огонь, вокруг которого собрались самые разные звери-оборванцы, молодые и старые; они грели лапки и блаженно щурились в тепле. Свет в магазинных витринах, где веточки и ягоды остролиста потрескивали от жара, исходившего от ламп, окрашивал румянцем бледные лица прохожих. Булочные и бакалейные лавки состязались друг с другом в пышности убранства – трудно было поверить, что в них всего лишь торгуются и покупают. Мэр, господин Тритон, укрылся за прочными стенами своего особняка и отдавал распоряжения пятидесяти дворецким и поварам, чтобы Рождество в доме столь важной персоны прошло как положено; и даже маленький портняжка-крот замешивал у себя в чердачной квартирке завтрашний пудинг, отправив жену с малышом в лавку за головкой сыра.

Туман все гуще, воздух все промозглее! Стужа пробирает до костей. Маленький бродяжка – голодный мороз обглодал ему носик, как собаки обгладывают кости, – приник к замочной скважине Скруджа, дабы порадовать его рождественской песней, но едва услышав: «Радости вам, джентльмены! Пусть Бог вам счастье пошлет!», Скрудж так рьяно схватился за линейку, что певцу пришлось удирать во все лопатки, оставив замочную скважину в распоряжении тумана и столь любезного Скруджу мороза.

Но вот наконец пришло время закрывать контору. Скрудж неохотно слез с табурета и молча объявил об окончании рабочего дня клерку, так и сидевшему в каморке; тот мгновенно задул свечу и надел шляпу.

– Вы, полагаю, завтра хотите весь день отдыхать, – сказал Скрудж.

– Если это не доставит вам неудобств, сэр.

– Доставит, – подтвердил Скрудж, – а кроме того, это несправедливо. Если бы я удержал с вас за это полкроны, вы бы сочли, что вас обирают, не так ли?

Клерк слабо улыбнулся.

– При этом вы не считаете, что обираете меня, когда я оплачиваю вам день, в который вы не работаете.

Клерк напомнил, что такое бывает всего раз в году.

– Это все равно не повод залезать в чужой карман каждое двадцать пятое декабря! – заметил Скрудж, застегивая на все пуговицы теплое пальто. – Однако, полагаю, придется дать вам полный выходной. Ну уж на следующий день приходите пораньше!

Клерк пообещал так и сделать, и Скрудж, ворча, вышел на улицу. Он поспешно запер контору, а клерк – длинные концы белого шарфа свисали ему ниже пояса (у него не имелось такой роскоши, как теплое пальто) – пошел скользить по накатанным мальчишками ледяным дорожкам и проделал это двадцать раз подряд – все-таки сочельник на дворе – а потом со всех ног припустил домой играть в прятки с детьми.

Скрудж уныло поужинал в привычной унылой таверне, прочитал все газеты, остаток вечера украсил рассматриванием своей банковской книжки, после чего отправился домой спать. Он жил в квартире, которая некогда принадлежала его покойному партнеру. Она представляла собой анфиладу мрачных комнат в неказистом доме, стоявшем в глубине двора, где ему было совсем не место – даже приходило на ум, что дом еще в молодости случайно забежал сюда, играя в прятки с другими домами, а потом не сумел выбраться. С тех пор он сделался весьма старым и весьма угрюмым, потому что в нем не жил никто, кроме Скруджа, – остальные комнаты сдавали под конторы. Во дворе было так темно, что даже Скрудж, знавший здесь каждый камень, вынужден был шарить в темноте передними лапами. Туман и изморозь так облепили старые черные ворота, что казалось: на пороге сидит, погрузившись в скорбные мысли, сам дух ненастья.

Если честно, в кольце, которое висело на двери, чтобы гости могли постучать, не было ничего особенного, кроме его размеров. И если уж совсем честно, Скрудж видел его каждое утро и каждый вечер с тех пор, как поселился в этом доме; а еще что касается воображения, им Скрудж, по сути, не обладал вовсе. Следует также не забывать о том, что о своем компаньоне, умершем семь лет тому назад, Скрудж с тех под не думал ни разу, пока сегодня днем вдруг не упомянули имени Марли. А теперь пусть кто-нибудь попробует мне объяснить, если сможет, как так вышло, что Скрудж, уже вставив ключ в замок, вдруг увидел, что кольцо на двери необъяснимо и незаметно превратилось в лицо Марли.

Лицо Марли. Причем выглядело оно не как непроглядная тень – а так выглядели все остальные предметы во дворе, – но светилось странным призрачным светом, подобно подпортившемуся омару в темном погребе. На лице не было ни досады, ни гнева, оно глядело на Скруджа так же, как раньше, бывало, глядел Марли, сдвинув зыбкие очки на зыбкий лоб. Мех у Марли встопорщился, будто от порыва жаркого ветра, а широко открытые глаза оставались совершенно неподвижны. Это, вкупе с мертвенной бледностью, делало лицо ужасным; но ужас казался чем-то отдельным от лица, неподвластным ему, а не частью его собственного выражения.

Скрудж вгляделся – и кольцо опять стало кольцом.

Если мы скажем, что Скрудж не перепугался и кровь не похолодела у него в жилах, чего не бывало с раннего детства, мы погрешим против правды. Тем не менее он опустил лапу обратно на ключ, спокойно его повернул, вошел и зажег свечу.

Впрочем, прежде чем захлопнуть дверь, он все-таки на миг замер в нерешительности, а еще, прежде чем