Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 10

Школа стала для меня убежищем. Я подружилась с другими детьми. Их родители, должно быть, понимали, как я несчастна дома, и относились ко мне с добротой и любовью. Мне нравилось проводить с ними время и видеть в их жизни то, что я ценила больше всего и по чему так скучала: настоящую семью. А потом, когда мне было одиннадцать, я обнаружила, что я не та, за кого себя принимала.

Однажды утром я проснулась и обнаружила, что не могу открыть глаза. Отец отвел меня к врачу.

Мы сидели в приемной и ждали своей очереди. Когда врач выкрикнула имя «Эрика Матко», отец встал и повел меня в кабинет. Он протянул мне карточку медицинского страхования, и я увидела, что на ней тоже было напечатано имя «Эрика Матко».

Я не понимала, почему меня называют другим именем, но не осмелилась сказать об этом ни доктору, ни отцу. Я по-прежнему слишком боялась папу, чтобы о чем-то его спрашивать. В результате консультации мне прописали курс солнечных ламп (достаточно распространенное в те дни средство лечения авитаминоза; скорее всего, проблема возникла еще в те годы, когда я жила в детском доме на Лангеоге), и мы вернулись домой. О том другом имени мы больше и словом не обмолвились, но я о нем не забыла.

Вскоре у меня состоялся разговор с фрау Харте. Каждую пятницу мы вместе занимались уборкой в доме, и я могла свободно говорить с ней обо всем, что у меня на душе. Мои отношения с фрау Харте максимально напоминали нормальные отношения ребенка со взрослым человеком. Пока мы убирали, я спросила, знает ли она, почему мое имя записано как Эрика Матко.

Эмми рассказала, что Герман и Гизела не мои биологические родители. Она сказала, что, когда я была маленькой, они взяли меня на воспитание, как и Дитмара, и что мое настоящее имя – Эрика Матко. Эмми не постеснялась рассказать мне, что меня удочерили. В результате войны разрушилось столько семей, и столько детей остались сиротами, что в нашей ситуации не было ничего особенного.

Не помню, чтобы я расстроилась, узнав правду. Я не была близка с Германом и, переварив эту информацию, решила, что этим и объясняется его холодность по отношению ко мне и то, почему мне не разрешили жить с Гизелой.

Но, конечно, мне было интересно узнать, откуда я родом. Я предполагала, что мои настоящие родители были немцами (мне даже в голову не приходило думать иначе), и я размышляла о том, что с ними произошло. Может, они сидели в тюрьме; а может, погибли на войне. Эмми сказала, что, глядя на мой большой нос, она задавалась вопросом, не еврейка ли я. Но хотя мой отец сказал ей, что я приемный ребенок, больше она ничего не знала. Все остальное было лишь предположениями.

Разумеется, Герману я ничего не сказала. И в следующий раз, когда Гизела приехала меня навестить, я ее об этом не спросила. Но Герман, вероятно, рассказал ей о визите к врачу, и она чувствовала, что должна что-то объяснить. Она начала рассказывать мне, что я – приемный ребенок и она забрала меня из детского дома, но я перебила ее: «Я знаю». Я не могу объяснить, почему не дала ей договорить: возможно, это был мой детский способ показать ей, что уже слишком поздно, что мне больно из-за того, что она так долго скрывала от меня правду. Больше мы эту тему не поднимали.

Единственным человеком, с которым я хотела поговорить, был Дитмар. Мы были близки в детском доме и в те несколько месяцев, что прожили вместе в доме Германа. Но к тому времени его увезли, и у меня не было возможности с ним связаться: у меня даже не было адреса, по которому я могла бы ему написать.

Жизнь шла своим чередом. Каждое утро я отправлялась в школу, где была записана и известна как Ингрид фон Эльхафен, а днем возвращалась в дом в Бад-Зальцуфлене, к мужчине, который, как я теперь знала, не являлся моим родным папой и которого я по-прежнему очень боялась.

В течение следующих двух лет состояние здоровья Германа продолжало ухудшаться, и часто, когда я уходила в школу, он еще лежал в постели. Я заглядывала к нему пожелать доброго утра, но, по правде говоря, это было не более чем выполнением дочерних обязанностей.

Однажды утром в апреле 1954 года, в конце учебного года и в преддверии долгих летних каникул, я, как обычно, попрощалась с ним перед школой. Я заметила, что он более дезориентирован, но супругам Харте ничего не сказала, поскольку предположила, что это лишь очередной симптом его болезни. По возвращении из школы я нашла его в ужасном состоянии: было ясно, что у него случился инсульт. Мой отец – точнее, мой приемный отец, – попал в больницу и через две недели умер.

Должна признаться, меня это не расстроило. Я была счастлива освободиться от него и его суровых, неумолимых методов воспитания. И я надеялась, что мне в конце концов разрешат жить с Гизелой в Гамбурге. Что меня задело, так это реакция Эмми и Карла: они сурово раскритиковали меня за то, что я не рассказала им о состоянии Германа в то утро.

Мои большие надежды на новую жизнь с мамой (в то время я все еще называла ее «мамочкой», хотя и знала, что не была ее «настоящим» ребенком) не оправдались. По крайней мере, не сразу. Гизела была слишком занята своей процветающей физиотерапевтической практикой и своим пятилетним сыном Губертом.

Еще долгих шесть месяцев я прожила в доме Германа под присмотром четы Харте, и только в октябре 1954 года меня, наконец, отправили в Гамбург. К тому времени странная история с именем «Эрика Матко» и моей подлинной личностью, казалось, была забыта.

Глава 5

Идентичность

Утраченная идентичность отдельных детей – социальная проблема сегодняшнего дня на Европейском континенте.

Внутренний меморандум Международной организации по делам беженцев, май 1949 г.

Когда мне было пятнадцать, я увидела на уличном плакате свое лицо. Десять лет спустя после окончания войны и семь лет спустя после образования Федеративной Республики Германия оставалась страной перемещенных и